Майклу вспомнился разговор с бабушкой накануне его отъезда. В тот вечер они вместе сидели на кухне, бабушка вязала, а он рисовал то ли чашки, то ли кастрюли — точно уже не вспомнить.
Вдруг постукиванье бабушкиных спиц стихло.
— Знаешь, Майкл, одно время мне казалось, между тобой и Элизабет что-то есть. — Бабушкины очки были все в царапинах, и глаз ее Майкл не видел.
— Элизабет? — рассеянно переспросил он, якобы поглощенный рисованием.
Не дождавшись продолжения, бабушка снова взялась за спицы.
— Все старики сентиментальны. Порой мы ошибаемся, — тихо сказала она.
Тогда Майклу стало досадно. Своими домыслами бабушка вмешивалась в его личную жизнь. Он не ответил ей, потому что и так постоянно думал об Элизабет. Он решил уехать с Нит-стрит и из Лондона вообще и не желал, чтобы ему мешали. Почувствуй он что-то к Элизабет или любой другой женщине, ему бы захотелось остаться, а ему не хотелось.
Теперь Майкл понял, что лгал, лгал даже самому себе.
Парижский воздух пах весной, деревья стояли в цвету, тротуары и столики открытых кафе усеивали бутоны. Город показался знакомым: многие улицы Майкл уже видел на картинах.
Сосед по купе сказал, что с
Небо радовало чистейшей синевой, совсем как на юге. Майкл прохаживался по солнечной набережной Сены. От прогулочных лодок и пароходов светло-зеленая вода покрывалась зыбью. Когда-то Майкл думал, что если попадет в Париж, то, как все художники, обязательно отправится на площадь Тертр, но сейчас понял, что хочет увидеть Монмартр вместе с Элизабет. Он непременно привезет ее сюда.
Улица привела к крытому рынку. Сквозь дыры в ржавой крыше светило солнце, а в самом павильоне было тепло и сумрачно. Майкл брел мимо клеток со спящими кроликами и утками, прилавков с бельем, инструментами, кружевом и сырами. Он купил персиков. Пустые прилавки до сих пор пахли рыбой, специями и кожей. Мясник, разделывавший тушу, восхитился охотничьим ружьем, но, увы, Майкл не желал его продавать.
С рынка Майкл попал на широкий бульвар. День клонился к вечеру, повозки и машины почти исчезли, в густой тени прогуливались редкие пешеходы. Впереди спешила женщина в черном с корзиной в руке, а за ней семенил мальчик в халате с застежкой на спине и белыми от мела рукавами. Малыш грыз корку багета, который был размером с него самого. Под деревьями стояла повозка молочника. Лошадь дремала, наклонив голову. Мальчик остановился погладить лошадь по носу, а мать как ни в чем не бывало прошла мимо столиков кафе и на другую сторону улицы.
Майкл замер. Что делать: окликнуть женщину или поторопить малыша? Мальчик по-прежнему стоял у дремлющей лошади и поглаживал ей уши. Майкл почувствовал, что за ним наблюдают. Молодая блондинка в фиолетовом платье и туфлях на каблуке сидела за столиком и курила.
Вдруг малыш заметил, что мать уже далеко, и вприпрыжку бросился за ней, разбудив лошадь. Багет остался лежать на тротуаре.
— Майкл, догони его, — велела блондинка. — Я в этих туфлях живо на мостовой растянусь.
По утрам мистеру Моулу нравилось забирать почту. Еще нравилось носить уголь, забивать гвозди, точить ножи, поднимать тяжести и закрывать двери. Вообще-то почти со всеми хозяйственными проблемами миссис Оливер и ее дочери научились справляться сами, но миссис Оливер переполняли девичий восторг и обожание.
Больше всего мистеру Моулу нравилось прогуливаться под руку с миссис Оливер, которая теперь была его женой.
Элизабет гадала, что подточило непреклонность матери и толкнуло ее в объятия соседа — то ли двойной успех проблемной дочери (достойная работа и переезд в Баварию), то ли позор беспроблемной (постыдная связь с женатым мужчиной и увольнение), то ли первое и второе вместе, тем более случилось все в один месяц. Какова бы ни была причина, миссис Оливер сказала «да», а мистер Моул ликовал бурно и трогательно.
Свадьба прошла скромно. Свидетелями стали Элизабет и мистер Бэр, троюродный брат мистера Моула. Карен, на которую нельзя смотреть, не было, следовательно, не было и риска расхохотаться, когда упоминались имена этих двух джентльменов.
После церемонии новоиспеченные супруги, а также мистер Бэр и Элизабет пообедали в георгианском зале гринвичского отеля «Трафальгар» с видом на илистые берега Темзы.
— Элизабет, милая, зови меня Гербертом, мы же теперь семья, — попросил мистер Моул.
Элизабет разозлилась, сама не зная почему.
Благодаря мистеру Моулу, то есть Герберту, в кэтфордском доме появилось не только пианино, но и настоящий уют. Мистер Моул топил камин, закрывал двери, а еще играл веселые мелодии и порой уговаривал застенчивую миссис Моул спеть.
Вопреки ожиданиям Элизабет, отчим ей понравился. Обходительный, не скучный и не занудливый мистер Моул рассуждал на редкость здраво и ставил перед собой четкие цели. За вспыльчивой, раздражительной миссис Оливер он ухаживал сознательно: за шипами и колючками скрывалась женщина, которую он был готов любить.
