Обвинять Фасулаки в том, что он выбрал этот путь отнюдь не из-за скрытого благородства и неудержимого стремления спасать дам в беде, было бы лицемерно с моей стороны. В конце концов, я тоже собиралась написать графу Аманатидису вовсе не из-за желания заняться благотворительностью.
— Выдохни, — тем временем настоятельно советовал Фасулаки Тэрону. — Теперь ты ей точно ничем не угрожаешь.
Взгляд, которым полуэльф одарил Димитриса, был преисполнен отнюдь не благодарности. Но дальнейшего развития конфликт не получил, потому как мы добрались до жандармерии, и перед нами во весь рост встали совершенно другие вопросы. Например, как заставить жандармов хотя бы выслушать Хемайон, не торопясь с выводами, действиями и особенно — с докладами наверх: нашему появлению не обрадовались — и проделали это столь неприкрыто, что я предпочла задержаться.
Пришлось злоупотребить волшебным влиянием отцовского имени, даже не добравшись до почтамта: дежурный явно рвался обвинить во всем если не нас четверых, то хотя бы Эджин в целом. К счастью, упоминание личного интереса графа Аманатидиса возымело эффект, и Хемайон наконец-то рассказала, что случилось.
С празднования она ушла довольно рано, когда поняла, что не может найти в зале ни меня, ни Тэрона. Без поддержки близких друзей ей по-прежнему было не по себе, и излишне пристальное внимание господина Номики Георгиадиса ничуть не добавляло веселья — танцевать с ним Хемайон не хотелось. Должно быть, это и переполнило чашу его терпения — и без того, прямо сказать, не слишком вместительную.
Хемайон успела дойти до комнаты в общежитии и разуться, когда в дверь постучал профессор Биант. Его визит подругу не слишком удивил: в конце концов, я была его подопечной, а Фасулаки и в самом деле несколько перестарался в своем стремлении как можно скорее закончить исследовательскую работу. Хемайон открыла дверь и сообщила профессору, что я ещё не вернулась с праздника, но наверняка буду с минуты на минуту.
После этого в ее воспоминаниях зиял пробел. Скорее всего, профессор Биант попросту откачал воздух из ее лёгких, придушив до потери сознания, и утащил прочь, пользуясь тем, что Эджин все ещё праздновал и до общежития никому не было дела. Движущиеся каверны значительно упрощали транспортировку.
Очнулась Хемайон в незнакомом подвале, связанная — и напрочь отрезанная от стихии. Освободиться от пут не выходило, на крики никто не отзывался, а магия земли упорно не подчинялась. Господин Номики Георгиадис явился только под утро, позволив добыче несколько часов бесплодно звать на помощь: арсенал плетей и каких-то странных инструментов крайне тревожащего вида не оставлял надежды на то, что жертву похитили ради выкупа. Хемайон думала, что живой из подвала не выберется, а правую руку мэра, кажется, ее страх только забавлял.
Но последней в итоге смеялась всё-таки она. Когда Георгиадис уже решил перейти от запугивания к действию и вспорол платье Хемайон ножом, до северной окраины города наконец-то добрался Фасулаки, убедился, что внизу что-то нечисто, и велел мне подать знак Тэрону. А тот едва не затопил весь западный район Геполиса, пытаясь отвлечь профессора Бианта от контроля над защитным пузырем, в котором похитители удерживали Хемайон, — и преуспел.
Хемайон, следовало признать, тоже не растерялась — в отличие от жандарма, который с каждым словом ее показаний становился все бледнее и несчастнее.
— То есть… господин Номики Георгиадис все ещё там? — жалобно уточнил он, словно ещё надеялся, что мы тут же заверим его в обратном и все вернётся на круги своя.
Увы, мои запасы жалости на сегодня были исчерпаны.
— Надеюсь, что так, — мстительно созналась я.
— Подвалы во всем городе затоплены, — жандарм окончательно побелел, но Фасулаки небрежно пожал плечами:
— Ну да, там было примерно по пояс. Но Георгиадиса подвесили на ветках под самым потолком, так что если он не слишком усердствовал в попытках освободиться, то все в порядке.
Жандарм всё-таки не выдержал и, ничего не сказав, сорвался с места, требуя немедленно сформировать отряд. Я благосклонно проследила за тем, как он мчался по коридору, стучась во все двери подряд, и предпочла не отвлекать его от столь деятельной паники.
Только оставила записку, что граф Аманатидис пожелает знать подробности о связи королевского рекрутера и правой руки мэра, и ушла к почтамту. В конце концов, графу Аманатидису не помешало бы узнать, что именно он успел пожелать за эту ночь.
Я давно знала, что переписка — это нелегкий труд. «Серебряный колокольчик» быстро избавлял от иллюзий касательно беззаботности светского образа жизни, и за маленький столик в самом углу почтового отделения я усаживалась, уже предвкушая несколько часов с пером в руке — зато без завтрака, зала накопителей и сна. Фасулаки перебросился парой слов с заспанным почтмейстером, но быстро оставил его в покое и запрыгнул на подоконник рядом со столиком для посетителей.
— И договора, как назло, с собой нет, — пожаловался он, искоса посматривая на то, как я привычно вырисовывала вензель в обращении «Ваше Сиятельство».
