Мне велели раздеться догола, завернуться в простыню и лечь на холодную металлическую каталку. Потом повезли по длинному тусклому коридору, и я видел, как высоко под потолком проплывают слабо светящиеся стержни ртутных ламп. На поворотах каталка с глухим стуком задевала углы стен.
В удивительно небольшой операционной я перебрался на широкий белый стол, лег, вытянувшись во весь рост и с меня сдернули простыню. Я разглядывал громоздящуюся до потолка незнакомую аппаратуру, мертво блестящую матовыми черными поверхностями и глянцевыми серыми экранами.
Операционная медсестра, в марлевой повязке до самых глаз, разглядывала мою правую руку.
– Куда подкалываться-то будем? – спросила она кого-то за моей головой, – Вен нет.
– На левой посмотрите, – сказал я.
Я знал, что у меня очень неудобные вены для уколов. Они почему-то почти не выступают под кожей.
– А что, в левую не кололся? – неприязненно спросил незнакомый женский голос.
Я промолчал и даже обиделся, что меня приняли за наркомана.
– Хорошие у тебя венки, не слушай ее… – шепнула медсестра.
Нужно было ложиться на бок и подтягивать колени к подбородку. Анестезиолог в это время втыкал в мой позвоночник длинную иглу и вводил наркоз. Было не очень больно, но когда его рука чуть дрогнула, вся левая половина моего тела содрогнулась, как от удара током.
Жизнерадостный хирург, которого звали Евгений Евгеньевич, сказал:
– Скальпель, – и скрылся за белой занавеской, отделяющей от меня мою ногу.
– Вот тут режь, – подсказал зачем-то Евгению Евгеньевичу другой врач, которого я не видел.
Через полминуты они оба удивленно хмыкнули.
– Ничего себе, – присвистнул Евгений Евгеньевич.
– Ты что, спортсмен? – спросил он меня, и добавил тихо, – Вот это сустав…Медсестра повернула колесико капельницы, и я заснул.
