Вдова Вольфшейм, в свои восемьдесят с хвостиком способная сойти за собственную дочь, встревожена доносящимся из ее ванной громким голосом Шими. Она приникает ухом к двери.
— Давай же, — слышит она. — У тебя должно получиться лучше. Хотя бы немного. Для меня…
«Кого он уговаривает? — недоумевает вдова Вольфшейм. — Возможно ли, что с ним там женщина?» Она знает, что этого не может быть. Она пригласила Шими к себе на пятичасовой чай вместе с еще десятком вдов, но те, как ни странно, в последний момент отклонили приглашение. Экономку она отпустила домой. В доме находились только они двое. К кому же Шими взывает тоном соблазнителя?
О живой женщине речи, конечно, идти не может, но даже если он фантазирует, что с ним в ванной женщина, для честной вдовы это оскорбление.
Она медлит, проверяя, не галлюцинация ли это, пока до ее слуха не доносится:
— Господи, неужели это все, что у тебя есть?
Такого она допустить уже не может, поэтому стучит в дверь.
— Шими, вам плохо?
У нее голос женщины, регулярно посещающей Национальный театр, Королевскую оперу и Галерею современного искусства Тейт. В нем слышен шорох ползущего вверх тяжелого занавеса и обмен умеренными суждениями: это уверенный и независимый голос, приправленный благодаря химиотерапии привлекательной хрипотцой. Похоже, вдова Вольфшейм умеет обращать себе на пользу все-все, включая даже онкологию. На ее голос всегда был спрос, а теперь и подавно: ее регулярно приглашают на роль конферансье и ведущей аукционов, а также, конечно, модератора различных благотворительных мероприятий: без нее не обходится забота о престарелых, поддержка обижаемых жен, поиск убежища для бездомных, а в последнее время еще и поддержка больных на химеотерапии.
Именно ради этих благородных целей — не для себя же! — она и обратилась к Шими Кармелли.
Ну, и из любопытства, конечно, — человеческого и женского — к обстоятельствам Шими Кармелли. Она пару раз ему звонила и даже пригласила на одно из более-менее спокойных благотворительных действ, где смогла посадить его рядом с собой и повести с ним долгий разговор. Ее занимал вопрос, где он пропадал всю ее жизнь. Как они умудрились не встретиться в Северном Лондоне раньше? И что за невероятные обстоятельства принудили человека с его манерами, обладателя таких волнующих глаз и таких рифленых щек, не только научиться гаданию, но и заниматься этим в китайском ресторане на Финчли-роуд, что как-то не очень… ну, он же понимает, что она имеет в виду. От любопытства она даже прищурилась.
— Это долгая история, — соврал Шими.
— Расскажите!
— Мне нравится китайская еда.
— Я тоже умею готовить лапшу чоу мейн, — сказала Ванда Вольфшейм и даже привстала для большей убедительности.
И вот теперь он засел у нее в ванной и если не болтает там с какой-то другой женщиной, то ведет себя весьма странно.
— Шими? — снова окликает она его. — Может, вызвать врача?
— Я сейчас, — отзывается он. — Я не могу разговаривать из ванной.
При его появлении Ванда Вольфшейм закидывает ногу на ногу. Мужчины годами слепли от этого ее маневра. Но Шими в таком замешательстве, что ничего не замечает. Он смущен от необходимости говорить с ней в процессе срочных естественных отправлений. С тем же успехом она могла бы застигнуть его дезабилье.
Она хлопает ладонью по соседнему креслу, показывая ему его место. Она накрыла стол на дюжину персон, чтобы Шими не подумал, что она специально заманила его одного.
— Боюсь, мне придется откланяться, — говорит он. — Я неважно себя чувствую. Прошу меня извинить.
Она включает регистр глубочайшего неудовольствия.
— Вы ведь только что пришли.
Он снова извиняется.
По ее мнению, во всем виноваты пустоты за чайным столом.
— Уверяю вас, — говорит она, — у меня не было намерения остаться с вами наедине. Поверьте, я не придумывала никаких ухищрений. Я сконфужена не меньше вашего.
Шими отвечает ей поклоном. Ее намерения ему безразличны, он переживает за себя самого.
— Вы никак не можете знать, — галантно возражает он, — что меня смущает.
Она думает, что он намекает на пустой стол.
— Мы можем выйти, если так вам будет спокойнее, — предлагает она. — Двадцать пять минут — и мы в «Дорчестере». Мне накроют столик в «Променаде».
Шими надеется, что в «Дорчестере» хорошие писсуары и что от «Променада» до них не слишком далеко.
— Хорошо, — соглашается он, — так будет лучше.
