Он усмотрел в этих словах непристойность и отнесся к ним неприязненно. За работой Поршень лишался всякой игривости. Все становилось смертельно серьезным и получало единственную интерпретацию — буквальную.
— Ты не должна волноваться из-за Флоры, — сказал он.
— Кто такая Флора?
— Ночная жена.
Это на случай, если у меня были на него свои ночные виды.
Но у меня их не было.
Говоря, что эрос лишал его всякого настроения веселиться и ценить двусмысленность, я не хочу обвинить его в занудстве. В вольном, так сказать, состоянии он любил шутить, большую часть времени беспричинно улыбался и вообще воспринимал жизнь с похвальной непосредственностью. Этому не приходится удивляться, учитывая, как щедра была к нему жизнь, хотя мне попадались социалисты, оснащенные не хуже его, но не умевшие проявлять подлинную благодарность. Чувство собственной значимости гонит с их лиц улыбку, не давая ей даже проклюнуться. Если говорить только о чувстве юмора, то тори не в пример лучше. Где-то в глубине цилиндрической груди тори коренится зародыш веселого потакания своим желаниям, без которого мужчина делается воздержанным и склонным превращать любой принцип в тиранство. Возможно, мне не везло со вскармливаемыми мной социалистами — как с отцами, так и с сыновьями, но мне попался хотя бы один — а теперь уже вряд ли попадется кто-либо еще — способный признать, что без штанов он был дурак дураком.
Сугубо для академического интереса скажу, что и в вопросах личной верности тори разбираются лучше. Они быстрее прощают. Не то что социалисты, швыряющиеся друзьями, как гнилыми плодами. Я вижу это по собственным сыновьям. Сэнди готов выпивать с кем угодно. Пен вечно перебегает улицу, чтобы не столкнуться с предателем. Такими же были их папаши. Наверное, из-за собственной склонности походя предавать Поршень Пит закладывал вероятность предательства во все свои дела. От меня он, конечно, тоже ждал измены. Возможно, даже хотел, чтобы я ему изменила — и тем открыла путь к новой измене ему самому.
Но он все равно мне нравился. Он меня смешил.
Но вернемся к Флоре.
— Полагаю, — сказала я, — Флора будет мне благодарна. Он помолчал, словно взвешивая, насколько это вероятно.
— Это вряд ли, — услышала я.
Как видите, когда речь заходит о женах и любовницах, нам делается до не смеха. Но хотя бы сама мысль о жене вызывала у него уважение.
