Эйфория, читающая то, чего ей читать не следовало бы, озадачена недостающим сыном. Она знает мистера Сэнди и мистера Пена, слыхала о мистере Тахане. Но о мистере Невилле, бедняжке, чей папочка погиб на войне, никогда не говорилось ни слова. Неужели война трагически погубила младенца Невилла?
Принцесса замечает у нее склонность бездельничать. Находить себе занятия в спальне Принцессы или в гостиной, когда та восседает в кресле: взбивать и без того взбитые подушки, поправлять коврики, сметать пыль с фотографий в рамках — и при этом коситься на хозяйку, как будто ожидая вопроса или набираясь храбрости, чтобы самой его задать. Принцесса не исключает, что сама виновата: не надо было расхваливать красоту Эйфории. Не ждет ли та теперь повторных комплиментов?
— Ты не домработница, — напоминает ей Принцесса. — Ты должна ухаживать за мной, а не за мебелью.
— Вот и Настя так говорит, миссис Берил.
Принцесса приподнимает бровь. Что еще за болтовня одноклассниц? Но на Настю она зла еще сильнее, чем на Эйфорию.
— Нечего ее слушать, — фыркает она.
— Я и не слушаю, мэм.
— Она хочет выскочить за графа, но она приехала из коммунистической страны.
— Я знаю, миссис Берил, — кивает Эйфория.
— Впрочем, кое в чем она права. Я сама слегка коммунистка. Я тоже не хочу, чтобы ты была домработницей. Для этой цели у меня есть то ли испанка, то ли мексиканка.
— Филиппинка, миссис Берил.
— Неважно. Так в чем дело? Тебе не хватает забот со мной? Тебе недостает чтения?
Выражение лица Эйфории означает: где там, вы слишком меня загружаете чтением ваших дневников, заполнением карточек, запоминанием, кто есть кто…
— Ты хочешь сказать, что мои дневники для тебя непосильная нагрузка?
Эйфория качает головой, заодно стряхивая слезы с глаз. Они сыплются как конфетти.
— Это еще что такое, скажи на милость?
Эйфория тяжело дышит.
— Помните, вы говорили, что я могу обсуждать с вами ваши дневники, миссис Берил?
— Не сказать чтобы я это помнила, нет. Я порекомендовала тебе с ними ознакомиться, это да. Тебе это полезно. Полагаю, твоя культура устная. Это замечательно, но в этой стране принято все записывать. Для тебя важно разобраться, как здесь все делается. Но что-то не припомню, чтобы я спрашивала твое мнение о содержании или о стиле моей прозы.
— Прошу меня извинить, миссис Берил.
— Перестань извиняться. Хочешь что-то сказать — скажи. Тебе отвратительна история моей жизни? Ничего удивительного, меня саму от нее тошнит. Если хочешь, мы можем это прекратить. Я отдам их потаскухе, ее ни от чего не стошнит.
— Дело в мистере Невилле, миссис Берил…
— Это стихотворение?
— Нет, миссис Берил.
— Загадка?
Эйфория закрывает лицо тряпкой для пыли и ретируется в кухню, но по пути натыкается на чайную тележку, которую до того прикатила.
— Ушиблась? — спрашивает ее старуха.
Эйфория качает головой.
— Думаю, вы правы. Думаю, лучше мне больше не читать ваших дневников. Они меня расстраивают.
После чего миссис Берил, пусть она и не натыкалась на тележку, вспоминает, кто такой мистер Невилл.
Оставшись одна с маленьким сыном после гибели Харриса в бою с итальянцами, Берил Дьюзинберри поступила так же, как поступали тогда многие: уехала из города в более безопасное место. Ей повезло: сестра ее отца жила одна в Рибблсдейле, равноудаленном от Хэуорта и Кэндела, от сестер Бронте и от Вордсворта, от безумцев и от нормальных людей. Энид была школьной учительницей. Все члены семьи Берил кого-нибудь чему-нибудь учили: педагогика была у них в крови. Без семьи Дьюзинбери нация состояла бы из неучей. Энид причесывалась в стиле Шарлотты Бронте со знаменитой гравюры: сурово, но с намеком на страсть; Берил правда, считала невежливым интересоваться, переехала ли она на хэуортские пустоши с целью быть ближе к кому-то, кого уже почитала, или усвоила этот стиль по прибытии, а как Энид выглядела до переезда, она не помнила. Сама она в те времена носила длинные волосы распущенными, как русалка с картины Артура Рэкема. В этом спокойном месте она выглядел чужой, беглянкой из невообразимого мира. Мужчины из-за нее теряли голову, забывали о своих фермах и лавках, бросали жен, запивали, но вскружить голову ей самой не мог никто. Все достойные ее внимания мужчины убивали или были убиты сами в других краях. Остались только старики, инвалиды и трусы. Им хватало дерзости вообразить, что она распускает волосы для привлечения таких, как они.
