Она засмеялась в темноте; я ее понял, я думаю, это там, внизу, где я искал ленточных улиток, а она смеется: И я выбралась из воды, и кашляю, а напротив, на камнях, тетя Люси сидит, опустив ноги в воду. «Ах ты господи, вот дуреха, — говорит она, — и не стыдно тебе, испортила такую чудесную сатиновую блузку!» — а я пробираюсь по волнам к берегу, а юбка на волнах вокруг меня. «Ну ты как маленькая, иди сейчас же сюда, садись здесь на солнце, и не стыдно тебе, на кого ты похожа, и сними испорченную блузку, садись сюда, так можно до смерти перепугать человека, ты ведь уже не школьница, чахотку можно схватить в таком мокром платье, в твоем возрасте женщина уже должна беречься, а ты уже думаешь о своем собственном доме? Готовишь себе приданое? Ты уж эти шутки брось! Ах ты господи, когда я вспомню Адри, он тоже был такой непутевый», — и в ее глазах опять слезы, и Ааре течет у ее ног. А дома в зале было уже полно народу, а дядя Юли опять один управлялся. «Ей надо работать, а не разгуливать», и: «Ну и вид у тебя! Знаешь, Люси, я должен тебе сказать…», а ночью тетя Люси вошла и спросила: «Ты еще не спишь? Ты уже теперь взрослая девушка», — и целый час говорила, а я лежу в постели, и в полуоткрытом окне ее голова, и грохочут поезда в туннеле, и пахнет ночью, и ее голос: «Они ничто без нас, понимаешь, они без нас только половинка, и они всегда возвращаются к нам, они возвращаются, и только благодаря нам они существуют, — говорит она, — мы вынашиваем их, и рожаем, и кормим грудью, и воспитываем, и говорить они учатся от нас, и от нас рождаются, а когда они появляются на свет, мы дуреем от боли, еще у нас в животе они брыкаются своими маленькими ножками и выкарабкиваются на волю, и хоть пуповину перерезают, но она соединяет их с нами всю жизнь, и они уходят, но как бы далеко они ни ушли, они всегда в конце концов возвращаются, и можешь быть спокойна, как ни брыкайся, ничего не поможет. Подумай об этом, а теперь спи, дочка, и если тебе придется плохо, вспомни о своей тете Люси, если станет невмоготу, вспомни обо мне и давай готовь себе приданое», — сказала она мне, и я слышу, как она уходит, идет в одних чулках в темноте, и как она рукой нащупывает дверь и потом ее закрывает. «Давай готовь приданое», — сказала она мне; я этого не забыла, я подумала и о занавесках, и каждый вечер вышивала метки на простынях, красивую монограмму «БФ», — вышивала, пока у меня в глазах не начинало рябить, и еще столовое серебро — двенадцать ложек, двенадцать вилок и двенадцать ножей — очень дорогое, но я копила чаевые. Ведь у моего жениха такое ателье, не может же он взять меня без ничего, это каждому ясно.
