Что мне оставалось делать? Вряд ли стоит ехать в Прунтрут, если уж я решил следовать совету Альберта и избегать всяких столкновений с полицией. Ехать во Францию через Дельсберг? Но чего я не видел во Франции? В стране, состоящей из воров, потаскух и политиканов, да еще из милитаристов, коварно напавших на нашу родину в 1798 году? Короче говоря, в тот же вечер я отправился дальше на север. На попутной телеге я добрался до Шуанде. Здесь я снова пересек языковую границу. Примерно месяц я провел в Дорнахе и Гемпене. Об этом периоде я расскажу после; прибыв в Нуглар, я снова решил отправиться в Прунтрут. Но машина, которую я остановил на южной окраине Нуглара, свернула к каменоломням — обстоятельство, на которое я, к сожалению, не обратил внимания. Просто я очень устал, по дороге я несколько раз засыпал, и неудивительно, что я не заметил, как быстро мой приветливый шофер доставил меня к той цели, к которой я меньше всего стремился. Так мой злой рок, или просто судьба, или случай привели меня снова сюда, в город моего раннего детства. Смехотворно утверждение, что я был пьян, и я пользуюсь случаем заявить, что я никогда не был в Прунтруте, и никогда не сидел в тюрьме, ни в Прунтруте, ни еще где-нибудь, если не считать этого несчастного инцидента в Лисе. Я знаю, что об этом ходят разные слухи, видимо, существуют круги, заинтересованные в дискредитации моего доброго имени; в свое время я направлю жалобу в соответствующее учреждение, а если уж дойдет до крайности, то выступлю перед общественностью и расскажу всю правду. Я не буду молчать, и если понадобится, я не отступлю перед тем, чтобы изложить все обстоятельства в письменной… То есть я имею в виду, что, может быть, я найду в себе силы описать все это еще раз, — ну, не знаю… — но так или иначе я пошлю эту кипу бумаги Альберту, пусть он сам судит о том, что здесь истинно, а что ложно. Я вовсе не претендую на правоту в каждом отдельном случае, но если меня не оставят в покое, то — я решил это сегодня ночью — я призову моих друзей и бывших соратников с цементного завода помочь мне отстоять мои права!
«И чего ты петушишься?» — спрашивал меня Альберт, и сейчас я вспоминаю его лицо с маленькими глазками-бусинками, глядя на куниц, вылезающих из-под настила. Они появились здесь еще в обед. Когда я начал говорить, они хотя и скрылись, как обычно, за столбом у проема, но насовсем не ушли. Наверное, они привыкли к моему голосу, который часами звучал здесь восемь, если не все девять дней подряд: три, а иногда и четыре треугольные головки выглядывают из-за балок, одна на самом верху, почти что под сводом крыши, прямо надо мной, две напротив меня, едва различимые в темном углу сарая, — только белое пятно на грудке выдает их, — но они не уходят, сколько бы я ни говорил, и вот как раз сейчас они подкрались ко мне. И все они смотрят на меня. Я их не люблю, могу признать это открыто, они совсем не в моем вкусе; а тут еще и жара опять словно в пекле, скоро наверняка расплавится толь, уже и сейчас от него вонь, как от бочки с варом, духота ужасна, и из Ааре у меня на глазах, среди бела дня, выпрыгивают форели; я бы и сам не прочь поплавать вместе с ними.
