Итак, уже девять дней я снова в Мизере, как раз вчера исполнилось восемь дней, как я сюда приехал, почти день в день через год после моего первого возвращения. Или я это уже говорил? В тот раз я приехал сюда, чтобы снова увидеть город, в котором прошло мое детство. В один прекрасный день меня потянуло сюда, и я сказал моему шефу: «Господин Цоллер, завтра я еду домой, в Мизер», — и поскольку он не мог отказать мне ни в чем, ведь я был его старший фотограф, то пятого июня я сел в поезд и приехал сюда. На вокзале я подозвал такси, положил в багажник свои вещи и сел на заднее сиденье. «По городу», — сказал я шоферу, и он повез меня через мост, вдоль по берегу, и наверх, к старой площади Бастианплац. Здесь мало что изменилось, и так как я не хотел видеть тех, кто жил в нашем доме после моих родителей, мы тотчас же поехали дальше и объездили весь город, а в заключение прокатились по Триполисштрассе. Вот каковы подробности моего появления здесь. Я отпустил такси и принялся за поиски жилья. Довольно скоро я нашел то, что искал: маленький, но удобный магазинчик, за ним — крохотное ателье, на улицу выходило что-то вроде витрины; все вполне соответствовало моим вкусам. Там я и жил, и работал, выполняя заказы, обычные для промышленного городка: от случая к случаю снимки завода, в остальном — семейные фотографии, снимки на свадьбах и крестинах, фотокарточки на паспорт, — и вместе с тем я мог здесь продолжать совершенствоваться в своей специальности. Естественно, я вступил в контакт с местными жителями, познакомился, как говорится, с радостями и горестями рабочих цементного завода; по вечерам я иногда ходил вместе с соседями в пивной павильон Коппы, — в то время там было еще довольно оживленно, и итальянцы играли на гитарах, а Коппа развешивал цветные фонарики. Я довольно быстро привык к этому сухому пыльному воздуху, которым они здесь дышат. То есть не то чтобы я привык к нему, нет, в сущности говоря, я к этому не привык, вряд ли к такому вообще можно привыкнуть, так что мне было хорошо понятно тайное недовольство здешнего населения руководством завода; мне стало ясно, что недовольство вызвано и не ахти какими заработками, и слишком продолжительным рабочим днем, короче, разными обстоятельствами, присущими отношениям между работодателями и рабочими; но корень ею в бессилии перед пылью, на которую эти люди, постоянно страдающие от кашля и воспаления глаз, смотрят как на неизбежное зло. Какими же робкими бывают подчас люди, когда они разобщены. «Почему же вы не объединяетесь?» — я задавал им этот вопрос уже в первые недели после моего приезда сюда. Больше, правда, я ничего не говорил. Какое мне в конце-то концов дело? Сейчас я рад, что не ввязался в историю с забастовкой, хотя, впрочем, мой вопрос и послужил к ней первым толчком. За это дело взялись совсем не с той стороны. Да и как могло быть иначе, если во главе движения встали такие люди, как Шюль?
Но это не значит, что меня не трогали заботы здешних жителей. Я могу со спокойной совестью утверждать, что все они доверяли мне, а кое с кем я даже подружился. Я пользовался всеобщим уважением и популярностью — только клеветники и могут отрицать это. Я уж не говорю о симпатии со стороны особ женского пола, которых я — с большим или меньшим успехом — старался держать от себя на расстоянии. Конечно, и у меня были определенные связи, если можно так выразиться, я даже поддерживал серьезные отношения с одной из моих знакомых, но все это никак не сопряжено с вопросом, который мы сейчас обсуждаем, так что в данный момент я не буду на этом останавливаться.
