– А сам розам не нарадуется, – парировала Клавдия Михайловна. – Они ведь с мая до холодов цветут, по три, а то и по четыре раза, сад всё лето благоухает. Вырвется из города, и пока все кусты не осмотрит, пока ароматами не надышится, к ужину не жди.
– А кусты сколько живут? – увлеклась Раиса Максимовна.
– При хорошем уходе до тридцати лет. И любую гамму можно составить. Только синих и чёрных не бывает – словно по волшебству. Светлый цветок! Но садовые розы, они селекционные, грибка боятся, удобрений требуют, обрезать заболевшие ветви надо до живой ткани, опрыскивать, землю рыхлить. В общем, Рая, и впрямь хлопотно. А шипы? Бывает, руки в кровь. У плетистого Пилигрима крючки даже на изнанке листьев. Да! Поливать только тёплой водой, на зиму в четыре слоя укутывать. Возни не оберёшься, с таким розарием без помощницы разве справиться? Одной мне уже не в подъем.
– А ты у неё про виды, про названия спроси, – подначил сестру Иван Максимыч. – Всё знает. Профессор.
Клавдия Михайловна дожидаться вопроса не стала, её словно прорвало:
– Видов много. Плетистые – я ими садовую арку увиваю, флорибунда кистистая, махровые и густомахровые, раскидистые, прямостоящие, почвопокровные. Английские розы Дэвида Остина – вообще отдельный вид. Он возродил густомахровые со старинных гобеленов; при царе Горохе они были, а позже выродились.
Чайно-гибридные – это прелесть ароматная.
– Из лепестков чай можно заваривать?
Клавдия Михайловна легонько хохотнула:
– Рая, чайные вовсе не от чая, а от названия страны. Чайна – это Китай, китайского происхождения розы.
Тут уж все расхохотались.
Отсмеявшись, Синягин сказал в тон жене:
– Коли пошла игра слов, я вас тоже посмешу. Когда построили здание МИДа на Смоленской, его принимал Сталин. Смотрел, смотрел и мрачнел, молча сел в машину и уехал. А чём дело? Он же лично проект утверждал. Опросили на всякий случай шофёра, не сказал ли чего Иосиф Виссарионович? Нет, отвечает, ничего не сказал, только одно слово в усы твердил: шпил, шпил… Тут и хватились: вот оно что! Шпиль! Мигом временный шпиль сварили, чуть ли не фанерой обколотили и снова пригласили Сталина на показ.
Он опять ни слова, но улыбался, уехал довольный.
– Анекдот, байка! – махнул рукой Филипп.
– А какая разница? Известно, здание МИДа сперва без шпиля стояло, фото есть. Кстати, на Речном вокзале – напротив моих окон – сталинский шпиль со звездой реставрировали. Я эту звезду, только нынешним летом воссиявшую, считаю как бы символом перемен. Глядишь, СССР и впрямь реабилитируют, историческое преемство восстановят. Есть же у нас теперь Герберт Ефремов – за создание передовых ракет Герой социалистического труда и Герой России!
Случайно или намеренно Синягин вернул разговор в прежнее русло, и Вера, у которой от всего услышанного на душе накипело, сразу ринулась в бой, не сообразив, что невольно вступает в заочную полемику.
– Мне кажется, историческое преемство не восстановить, пока власть пребывает в раздвоенности. Путин на Мавзолее это прекрасно! – Глянула на Устоева, ожидая отклика, но тот, склонив голову, задумчиво уставился в тарелку. – Но он вынести тело Ленина не даёт, а Мавзолей фанерой маскирует. И нашим и вашим! Президент всех россиян! Не знаю, кого Путин считает нашими, кого вашими, но ведь их в стране не поровну. Пусть меньшинства была бы треть, хотя бы четверть. Так нет же! Все выборы показывают: у меньшинства пять процентов. Против поправок в Конституцию, а подспудно за транзит власти – тоже около пяти. Чего же президент перед ними шапку ломает? Чтобы ублажить, Мавзолей драпирует? Большевики в 1918-м задрапировали памятник Николаю! – в чём отличие? – Сделав глубокий вздох, продолжила ещё забористее. – Телевидение под теми же пятью процентами пляшет. Политические пропорции в народе и во власти, в медиа обратные. Если без обиняков, всё наизнанку. С девяностых годов в стране сложилась политико-духовная монополия тех, кого сегодня всего пять процентов, от кого даже в Думе нет депутатов. К слову сказать, взрыв изнутри, с распадом СССР, тоже пять процентов учинили. Они динамит заложили, народу голову задурили, а он, искренний, доверчивый, на этой мине и подорвался. Неужто урок не впрок? Теперь-то мы понимаем, под видом перестройки провели информационную революцию, внедрив заразу исторического нигилизма. При такой раздвоенности никакая армия от взрыва изнутри не спасёт. У Лукашенки многовекторность к чему привела? У него она не только внешняя, но и внутренняя была – антирусскую политику вёл. Трудно понять, что это было – поиски или происки? Вот почва из-под ног и поползла. А раздвоенность – та же многовекторность, внутренняя.
Выплеснув эмоции, Вера умолкла так же вдруг, как и начала свой горячий монолог.
– Донцов, ну у тебя и бой-баба! – воскликнул поражённый Иван Максимович. – Извините, ради Бога, Вера батьковна.
Торжествующе воскликнула и Раиса Максимовна:
– Что я вам говорила! Вера, ты просто чудо.
– Иван Максимыч, – откликнулся Власыч. – Вера не Донцова, а Богодухова, девичью фамилию сохранила.
– Кто же от такой фамилии откажется? – согласился Синягин.
