– Тебе дед сказывал, что он её сразу поле войны посадил. Я её в какой-то год не обрезал, он мне и дал выволочку. Буря когда-то налетела, верхушку обломила. Но до сих пор живёт. Этот год яблок нет, зато прошлый год вся была обсыпана. Красота ненаглядная. – Повёл дальше. – Вот эту антоновку уже я сажал, ты должен помнить. – Виктор кивнул. – А теперь пойдём-ка на зады.
Позади дома была разбита небольшая травяная площадка.
– Отец, мы же здесь картошку сажали.
– Было такое. Но мы огород постепенно ужимаем, спасибо тебе, стеснения денежные кончились. Каждый год по одной-две грядки разравниваем. А эту площадочку я приготовил для твоей яблони. Сперва штрифель подобрал, а потом думаю: нет, надо порядок соблюсти, – антоновку! Штрифель я ближе к изгороди, во-он туда воткнул, – показал рукой. – А сейчас принесу саженец антоновки и лопату – ты вслед за мной тоже должен на земле свой след оставить.
Дело было несложное. Пока Виктор обкапывал приямок и прилаживал саженец, отец сходил за лейкой воды. Аккуратно, не торопясь, полил, сказал с облегчением:
– Я уж опасался, что до холодов не приедешь, на год придётся посадку откладывать. А ты успел свою яблоню посадить. Следующую накажи сажать сыну. Дом, сын, яблоня – всё успел.
В Москву Донцов двинул после завтрака. По трассе гнали в основном фуры и большегрузы, в левой скоростной полосе ехалось спокойно, свободно. Краткая, но душевная побывка в родительском доме стала передышкой от деловых забот, снедавших его последние дни, и мысли Виктора витали среди прелестей жизни, главной из которых, конечно, была семейная идиллия. В надцатый раз за последний месяц он с огромным, отчасти даже умильным восторгом вспоминал посиделки у Ивана Максимовича.
Вера в том застолье стала примой – безоговорочно, однозначно. Донцов сам поражался её смелым блестящим словам, хотя ничего нового не услышал – обо всём они не раз говорили между собой, обсуждая бурные дни теперешней жизни. И всегда в домашних дебатах солировала Вера, которая лучше мужа понимала сложности и перспективы российского бытия. Он барахтался в экономических суждениях, жаловался на управленческие нестыковки. А она смотрела на происходящее шире, гораздо шире. Хорошо сказал тот генерал у Синягина: Запад отлично разбирается в деталях, а Восток видит картину мира в целом.
В этом смысле Вера, конечно, была Востоком.
Как мощно она напомнила, что Россия намного, на столетия обогнала дряблую Европу и дряхлеющую Америку в умении разноликих, по Блоку, народов жить вместе. В Штатах моральный надлом, ожесточённо сводят счёты чёрные и белые. Во Франции, в Германии бушует межрассовый кризис, лоб в лоб схлестнулись религиозные радикалы, идея мультикультурализма лопнула, приказала долго жить. Комфортабельный «Титаник»! Не учли, что этническое неотделимо от эстетического и этического! То ли дело Россия! И православные и мусульмане – все свои, доморощенные, веками бок о бок совместное жительство народов, сохраняющих самобытность. Уникальный российский опыт собирания земель.
Когда Вера говорила об этом, вспомнил Виктор, у сидевшего напротив Степана Матвеевича от удивления вскинулись брови, и он шепнул Донцову, наклонившись через стол: «Вы вправе гордиться супругой, идеально точный диагноз, на такие темы женщины обычно не замахиваются».
А про культуру, про духовный слом и взлом, когда для элитарных маргиналов отклонение от нормы становится чуть ли не главным трендом? Про духовное возрождение? Все, в том числе и Виктор, забыли, что даже в приснопамятной, пресловутой программе Явлинского «500 дней», которую когда-то в шутку называли «гуляш-идеологией» рыночников, даже в ней было сказано, что культура и образование – сферы не рыночные, они должны оставаться под неусыпным оком государства. Ну, с образованием вроде кое-как управились, хотя у Синягина с тревогой говорили, что в Школу, наподобие Сороса, рвётся Греф, кто-то даже назвал его «нераскаянным ересиархом». А уж культура открыто пошла по рукам, как говорится, «культур-мультур». И результат – «погибшее, но милое создание». Произнеся эту загадочную фразу, Вера очень элегантно намекнула, что имеет в виду жертв общественного темперамента, как в царской России, избегая грубости, называли персонал домов терпимости.
Раиса Максимовна от восторга всплеснула руками:
– Ну и Верочка! До чего же верно сказано. И как красиво!
А про Сталина? Иван Максимыч, который любит вспоминать изречения Сталина и, насколько понял Донцов, в тайне ему симпатизирует, как всегда, занялся цитацией вождя. Когда поставил точку, Вера не громко, но очень явственно, как бы между прочим и даже со вздохом сожаления сказала:
– Сталин свою историческую миссию выполнил. Сегодня для него места уже нет. – И добавила: – Не радуюсь и не скорблю, просто констатирую.
Степан Матвеевич, вытянув губы уточкой и слегка склонив голову, снова подал Донцову знак восхищения и тоже негромко, тоже безадресно, в пространство произнёс нечто банальное и непонятное для всех, кроме Виктора, с которым встретился глазами:
– В тёмное время лучше видно светлых людей.
