– Так, уважаемый, окрестил их благоутробие рвачей государственного пирога незабвенный Михаил Евграфович, который Салтыков-Щедрин. Они всегда для правежа народных нравов наизготове.
– Я слыхала, у них у всех за границей дома, а то и поместья. Но в Евангелии от Матфея пророчески сказано: «Где сокровища ваши, там и сердце ваше». Эти Смердяковы, вся эта публика приказная, они Россию не любят, – вставила Галина Дмитриевна, видимо, чтобы предъявить свои литературные познания. «Хочут образованность показать!» – невольно шевельнулось в голове Веры.
Но Гостев понял, что Крестовская плавает в теме и, опрятный в словах, деликатно поправил, сказав как бы по иному поводу:
– Писатели наши великие всегда с большой точностью свои взгляды излагали. Как перед Богом! Спроста ли у Достоевского ненавистник России убогий Смердяков зачат от безумной нищенки, а Безухов у Толстого Божьей милостью незаконнорожденный сын вельможи? В большой русской литературе, как в жизни, ничего случайного не случается.
Помолчали. Потом Иван Михайлович, видимо, увлечённый неожиданным для таких застолий литературным разговором, воспоминательно продолжил:
– Я человек книжный, таким мать родила, таким и судьба выковала. Почему после пединститута в Поворотиху вернулся? В деревне читать сподручнее, жизнь спокойнее. Помню, в перестройку истеризм историзма настал, прошлое марать стали. А у нас в школе всё чин чином. Но я, понятно, не думал, что в Новой России с книгой обойдутся так жестоко.
– Да, дороговаты теперь книжки, – подтвердил Дед. – Да и читать-то, смотрю, ни у кого охоты нет.
Гостев задумчиво негромко перебирал пальцами левой руки по столу. Его буйноволосую седую голову заполнили воспоминания. Он родился перед самой войной и детство провёл рядом с отцом, вернувшимся с фронта инвалидом, – рука скрюченная не сгибалась, в ней не хватало куска кости. Отец был колхозным бригадиром и всегда брал сына на осеннюю сельхоз-ярмарку в Алексин. В Алексине был уникальный сосновый бор, где стояли дачи актёров Малого театра, Пашенная там летом жила. А с другого конца города, на удалении от Оки на останках старого стадиончика шумело людное торжище. Колхозы и совхозы торговли прямо с грузовичков. В кузовах истерично бились, в свин-голос визжали поросята, меченные по спинам синими цифрами, удостоверявшими их вес. Испуганно бяшили овцы и жались в кучу бараны, предчувствуя, что их берут колоть. В больших клетках квохтали куры и – запомнил Ваня – поднимали жуткий садом всякий раз, когда по выбору покупателя ловкий торговый парень виртуозно крючком цеплял пеструшку за голенастые ноги и выволакивал из клетки. Вёдрами лился в мешки фуражный ячмень, на вес брали комбикорм. На рынок в избытке выбрасывали свежайшую убоину, и продавцам приходилось скидывать цену. Но гвоздём ярмарки были, конечно, полуторки с соломистым, сухим «мужицким» навозом, – в сторонке, чтоб ни духу ни паху. Навоз шёл нарасхват, его сразу развозили по адресам.
А ещё врезалось в подростковое сознание, змеями вились очереди за шашлыками и ситро. Раздвигая тело толпы, осторожно вели свои выводки бабы-ребятницы. «Милости прошу к нашему грошу со своим пятаком!» – зычно кричал кто-то с лужёной глоткой. А рядом звонко голосила с грузовичка баба: «Поросёночка берите! Ландрасики мясные!» Отец остановился поторговаться, но его перебил какой-то мужичонка, просивший подсвинка, рученца, да подешевле. Баба отмахивалась: «Отстань, видишь нос утереть некогда. Сэкономить хочешь на выпивку». Мужик вдруг умолк, потом громко серьёзно сказал: «Во-первых, я вино в рот не беру. А во-вторых, с утра уже стаканчик пропустил, раздобыл окаянную». «Где?» – мигом откликнулась баба, но по дружному хохоту народа поняла, что её околпачили. И сама рассмеялась: «Я об одном только и думаю, как бы моему мужичку подарочек с ярмарки привезти, вечерком покуражиться».
Те картинки живой жизни навсегда остались в памяти Ивана Михайловича. Но особо зацепило то, что он видел на самом краю торжища. Там впритык стояли два складных стола на «козлах», а на них навалом лежали читаные журналы и книги. По сей день помнятся иные названия – «Далеко от Москвы», «Даурия», «Два капитана»… Книги можно было перебирать, выискивая интересные – глазам запрету нет, – стоили они копейки и покупали их немало – в «лапотной России» считалось престижным привезти детям с ярмарки не только гостинец, но и книжку.
Так ярко, так отчётливо всплыла в сознании Ивана Михайловича та картина, что он вдруг обозлился на сегодняшний день и решил не таить своих переживаний. Сказало Деду:
– Андрей Викторович, вы, возможно, не знаете, каким обращением великий тульский гражданин Лев Николаевич Толстой начинал письма царю?
– Вчера знал, но, как на грех, с утра позабыл, – улыбнулся Дед.
