Потом, сидя на Витюшином кресле, она долго копалась в своём смартфоне, отсеивая тех, кому звонить уже не хотелось. И наткнулась на незнакомый номер. Только по сопоставлению дат вычислила адресат: это было в тот замечательный семейный день любви под выбежавшей из приокских лесов размашистой берёзой; Витюша забыл свой мобильник в Поворотихе и по её смартфону звонил профессору из Курчатника и его супруге, замечательным людям, с которыми он обязательно должен был познакомить Веру.
Она набрала номер и, услышав женский голос, сказала:
– Здравствуйте, это звонит вдова Виктора Донцова.
Ответом было очень долгое молчание. Потом она услышала мужской голос:
– Мы очень не хотели бы терять с вами связь. Когда позволят обстоятельства, позвоните нам, мы будем терпеливо ждать. Очень ждать.
Как ни удивительно, почти такие же слова она слышала по телефону от мамы, когда отказалась от её помощи в конторских хлопотах. Мама не плакала, не рыдала, не стенала, хотя говорила безжизненным деревянным голосом. И тоже сказала: жду, как только сочтёшь возможным.
Вера, предпочитавшая в полузабвении отлёживаться дома, выбралась на Полянку почти через неделю. Они выпили с мамой за упокой Виктора, и Катерина без слёз, даже со странным спокойствием произнесла загадочную фразу:
– Я знала, что так будет.
– Что ты знала?
– В нашем роду свои скорби – все мужья уходят не своей смертью. Мамин муж, мой отец, погиб при корабельном взрыве. Мой муж, твой отец, спасая нас с тобой, из этого окна кинулся. Твой муж разбился в автокатастрофе. Такова наша семейная бабская участь. Я знала, ждала и… готовилась. Хорошо, что у тебя сын, может, прервётся это проклятье? Не знаю, за что оно нам выпало? Может, за мамой или отцом какой грех числился? Времена были тёмные, в том сумраке родословная наша потерялась.
После второй рюмки они всё же всплакнули, и мама, закалённая давней бедой, посоветовала:
– Ты в Поворотихе держись. Не раскисай, но и оттай немного. Сейчас-то ты окоченевшая, заледенелая. Я тебя понимаю, ты сейчас не в себе, а люди-то своё подумают. Девять дней, знаешь, это – не поминки, когда горе водкой-пляской, пьяным весельем заливают. Девять дней – прощание, а оно должно быть достойным.
В Поворотиху Вера ехала Тульской электричкой до станции Тарусская, а оттуда – автобусом. В траурном чёрном платке, она успокаивала себя тем, что санитарная маска до глаз скрывает лицо, позволяя не обнародовать горе и не привлекать сострадательных взглядов.
Впрочем, здесь никому ни до кого. Люди, изнемогавшие под грузом забот, углубились в себя, на лицах раздражение, недоумение, неприязнь, злоба, растерянность – среди случайных попутчиков незачем прикрываться беззаботностью. Мужчины с потухшими глазами, недолюбленные бабы, уставшая престарелость. Чуткость к чужой боли в дорожной лихорадке ушла на задворки.
За окном мелькали позолоченные осенью перелески, пустые поля с катушками сена. Времени на раздумья было с избытком. В расписании значились почти все остановки, люди входили, выходили, шастали туда-сюда, и вагонная суета постепенно отодвигала на периферию сознания размышления о вечном и общем, которые все эти дни терзали Веру. Сквозь обычную повседневную рюкзачно-поклажную сутолоку дальней электрички начинали пробиваться мысли о личном будущем.
Возвращаться в институт ей не хотелось – пальцем не покажут, но за спиной будут судачить о её несчастье и жизненной прибитости. Там ведь и завистницы были; её позднему, но очень удачному замужеству не все радовались. Теперь душу отведут, непомерными, неискренними жалостями в порошок изотрут. Нет, туда ни ногой!
Где же искать работу, когда подрастёт Ярик?
Впрочем, это был не самый сложный вопрос. Веру не покидала уверенность, что в трудный час, коли он наступит, её возьмёт к себе Синягин – скажем, на должность референта. Образование позволяет, а с деловой документацией, этой тарабарской грамотой, она разобраться сумеет. В общем, на трудовом фронте всё со временем уладится. Гораздо сложнее было с улаживанием душевных разладов, которым ни конца ни краю. Веру страшила её ненужность, возникшая после гибели Витюши. Ненужность – хуже рабства. С ним, в светлых надеждах на будущее она была словно у Христа за пазушкой, а на людях, как случилось на торжестве у Ивана Максимовича, стала бриллиантом чистой воды в оправе. Но Витюши не стало, и она теперь ноль без палочки. Далёкая от наивности, Вера понимала: кому нужны умные речи одинокой женщины, вдобавок ещё достаточно молодой? Где, в какой среде, в каком обществе может она попытаться воздействовать на обстоятельства жизни своей искренней верой в завтрашний день России? Да и сможет ли думать-говорить как раньше, когда всё, что волновало её, она как бы обкатывала в лёгких перепалках с Виктором, чьи согласия или несогласия будили мысль?
