Письмо пишется без помех. Письмо точно нацелено. Не литературный текст с оглядкой на цензора, обращённый «к читателям», среди которых умные, и не очень, и совершенно бестолковые. Письмо всегда так написано, чтобы точный адресат точно понял.
А на словах... Даже будь ты наедине с предметом — ты не выскажешь всего и вряд ли так хорошо сформулируешь. И не только потому, что он будет перебивать. Само присутствие живого человека мешает, стесняет.
Татьяна в лицо Онегину никогда не сказала бы того, что написала.
LXXXIX. ЛУКАВЫЙ КОТ
...Письмо Онегина — отнюдь не наивно. Коварный искуситель, мастер.
Желать обнять у вас колени,
И, зарыдав, у ваших ног
Излить мольбы, признанья, пени...
Колени? И не выше? Пишет «колени», оставляя остальное её пылкому воображению. Рыдать мог бы и дома, но он хочет рыдать, уткнувшись известно куда. Излить мольбы? И больше ничего?
Когда б вы знали, как ужасно
Томиться жаждою любви,
Пылать — и разумом всечасно
Смирять волнение в крови...
Он пишет о страстном плотском желании. Яснее и не скажешь. Волнение не в душе, а в крови. Неужели кому-то кажется, будто рыдать у ног — это всё, чего он хочет?
«Пылать» — это слово из её письма, и тут оно не случайно. Он знает, что надо говорить на её языке — языке девических мечтаний, — тогда она поймёт, тогда её проймёт.
Слово «желание» торчит из текста. Но в ту же секунду он чуть сдаёт назад:
Чем ты занят, друг сердешный: смиренными мольбами? или без передышки круглосуточно (всечасно) смиряешь пылающую кровь (плоть)? Это и есть та самая
Так иногда лукавый кот,
Жеманный баловень служанки,
За мышью крадется с лежанки:
Украдкой, медленно идёт,
Полузажмурясь отступает,
Свернётся в ком, хвостом играет,
Разинет когти хитрых лап
И вдруг бедняжку цап-царап.
Пушкин очень любил Шекспира, высоко ценил.
ГАМЛЕТ. Сударыня, могу я пристроиться в вашу ложбинку?
ОФЕЛИЯ. Нет, мой принц!
ГАМЛЕТ. Я хочу сказать: положить голову к вам на колени?
ОФЕЛИЯ. Да, мой принц.
ГАМЛЕТ. А вы уж решили — какое-нибудь неприличие?
ОФЕЛИЯ. Ничего я не решила, мой принц.
ГАМЛЕТ. Прекрасная мысль — лежать между девичьих ног.
ОФЕЛИЯ. Что, мой принц?!
ГАМЛЕТ. Ничего.
Колени? Читатели первой половины ХIХ века были чуткими, как Офелия, сразу думали неприличие.
Их восприятие было совершенно иным. До мини и бикини оставалось 150 лет, до стрингов и публичных однополых браков — два века. Не только порнофильмов не было, но и фильмов вообще.
Онегин (или Пушкин?) пишет про колени. Точно знает, что про остальные места Татьяна подумает сама. И подумает мечтательно, а не с отвращением, как могло бы быть, если б он написал слишком прямо.
...В деревне Онегин не полюбил Татьяну, а в СПб полюбил — что ж тут странного? Она была дика, печальна, молчалива, бледная, некрасивая
Её никто не узнаёт, даже сёстры! Бледную бедную замарашку приодела-причесала волшебная фея-крёстная, и никто Золушку не узнал! И она блистает во дворце — таинственная прекрасная незнакомка, — король в восхищении, принц влюбляется мгновенно и смертельно... Вот и Онегин не узнал Таню.
Ужель та самая Татьяна?
Та девочка, которой он
Пренебрегал в смиренной доле,
Ужели с ним сейчас была
Так равнодушна, так смела?
В глуши и — в столице; в хлеву и — на балу; нелюбимая дочка
А увидь принц чумазую девку в лохмотьях — вряд ли влюбился б. Скорее, вообще не заметил; зрение принца не зафиксировало бы объект. Так турист в Сикстинской капелле не видит лиц служителей.
Принц — вообразите! — даже потом свою любимую не узнал. Напяливал кому попало.
Сомненья нет: увы! Евгений
В Татьяну как дитя влюблён;
В тоске любовных помышлений
И день и ночь проводит он.
