Вдруг гаснет свет, возникает волшебная музыка, и со сцены звучат непонятные чужие слова, а над сценой высвечиваются безумные:
— Слышали ли вы, в лесу, ночью, эту песнь любви, песнь печальную? И утром, в тишине, звук флейты, простой и печальной — вы слышали?
— Они поют, и я некогда пела, я тоже пела. Ты помнишь, я пела.
— Вы были молоды.
— Вздыхали ли вы, слушая этот голос, эту песню любви, песнь печальную? Встречаясь в лесу с мрачным взглядом печального юноши?
— Как я любила Ричардсона!
— Вы были молоды.
— Я его не читала.
— Да, я помню, я помню.
— Встречаясь с мрачным взглядом печального юноши.
— Ах, Грандисон! Ах, Ричардсон!
— Ваш будущий муж ухаживал за вами, но вы не хотели этого. Вы мечтали о другом, кому принадлежит ваше сердце, ваши мысли, кто нравился вам гораздо больше!
— Томились ли вы? Вы вздыхали?
— Ах, Ричардсон! Но тот был прекрасный денди, игрок, сержант гвардии!
— Наше время проходит!
— Как я была изысканна!
— Всегда по моде!
— По моде и мне это шло!
— Томились ли вы, встречаясь с мрачным взглядом печального юноши, вздыхали ли вы?
— Но внезапно, ни о чём меня не спросив...
— Вас выдали за другого, чтоб избавить от печали!
— О, как я плакала в начале, что не могла оставить своего мужа!
— Мгновенно... Вы посвятили себя дому, тихая и покорная.
— Я посвятила себя дому, тихая и покорная.
— Спасибо Богу!
— Небеса посылают нам привычку, что заменяет нам счастье. Да это так! Небеса посылают нам привычку, что заменяет нам счастье. Корсеты, альбомы, принцесса Полин, тетради сентиментальных стихов, я всё забыла.
— Служанка, вы её называли Акулька, а уже не Селин.
— Домашнее платье и подбитые мольтоном шапки.
Вы прочли (в переводе с французского) начало первой сцены оперы «Евгений Онегин». Парижане сидят в Гранд-Опера, на сцене поют варвары, а над сценой идут титры. Разве можно что-нибудь понять?
Многие культурные французы слышали, будто бы русские без ума от Пушкина. Что ж, русские вообще странные.
Запад любит и ценит Толстого, Достоевского, Чехова, а к Пушкину совершенно холоден. И не исключено, что в значительной степени — по вине Чайковского.
Иностранцы с детства знают великого русского композитора: «О, Tchaikovsky!» — слышат симфонии, концерты... А придя в оперу, попадают на «подбитые мольтоном шапки»... И попробуй им потом объяснить, что музыка на сцене была, а Пушкина не было совсем.
Русский оригинал либретто немногим лучше. Понять происходящее может лишь тот, кто знает наизусть роман Пушкина, большинство же просто слушает музыку, не вникая в слова. В таком случае Пушкин ли, не Пушкин, Слепушкин — значения не имеет.
Начало романа «Евгений Онегин» — знакомство читателей с главным героем. Начало оперы «Евгений Онегин» — дуэт двух дам. Одна в программке называется «Ларина», другая — «Няня». И вот совершенно непонятная и, как правило, необъятная Ларина какой-то поддакивающей бабе Няне поёт, что
В это время на огромной сцене толпа крестьян. Они жнут, молотят, колют дрова, бессмысленно таскают туда-сюда сено-солому, а в стороне от всех этих сельхозработ две девушки под звуки арфы поют про мрачный взгляд печального юноши. Но никакого печального юноши нет, да и потом он не появится. Не появятся Грандисон и Ричардсон. На сцене несусветная бестолочь.
Когда же два дуэта поют одновременно, понять слова вообще невозможно. А значит, это уже не слова, а просто тру-ля-ля под музыку. И мы должны считать, что неразборчивые звуки — это Пушкин?
