Свист рассекаемого воздуха, треск раздробленных сучьев, гулкий стук о землю – и огромное дерево лежит на земле, комлем на горе, вершиной книзу.
Бер потер ладонями затекшие колени.
– Ох и устал же я! Хоть бы дух перевести дали, Рудольф, а то все пилите и пилите, как сумасшедший. У меня руки и ноги дрожат… О майн готт! Что же мы наделали! – и он указал на раздавленный только что поваленным ими деревом огромный муравейник, который кишел живыми муравьями и белыми муравьиными яйцами. Несчастные насекомые расползались в разные стороны. – Бедные муравьишки! – на глазах у Бера появились слезы. – Давайте попробуем столкнуть это проклятое дерево?
– Да вы совсем спятили, его не то что вдвоем, вдесятером не столкнуть! – заорал на него Штребль, который иногда становился ужасно грубым, особенно когда сильно уставал, как сегодня.
Бер вздохнул и отвернулся. А Штребль зло закурил и уселся на траву подальше от муравьиной кучи. С соседней делянки тут же явился Раннер, который постоянно стрелял у Штребля папиросы.
– Дай закурить, Рудольф, – попросил он. – Как получим деньги, я с тобой рассчитаюсь, – и, закурив, весело объявил: – Знаешь новость? Моя баба спуталась с Грауером.
– Чему же ты радуешься? – пожав плечами, равнодушно отозвался Штребль.
– Ну уж и плакать не о чем! Спать с ней все равно негде, рубашек моих она стирать не хочет. Так на кой черт, спрашивается, мне жена?
Бер не любил подобных разговоров. Как можно так отзываться о жене? Если бы с ним сейчас была его милая Лотти, он был бы так счастлив! Что-то там дома? Стоило Беру вспомнить свой уютный чистенький домик и жену в ярком переднике, с кофейником в руке, свои книжки по энтомологии, которые он читал по вечерам, когда Лотти уже сладко спала, и он сразу же начинал плакать. А сегодня он так устал, расстроился из-за муравьев, а главное – из-за грубости Рудольфа, что слезы сами собой скатывались по его плохо выбритой обвисшей щеке.
– Пойду пройдусь немного, поищу грибов, – тихо сказал он и поспешил уйти, боясь, что Рудольф заметит его слезы и станет подтрунивать, да еще при Раннере.
В начале июня пролили теплые дожди. В сосняке кучами высыпали маслята, а под горой, в ельнике, – грузди, лисички, рыжики. Лесорубы таскали их в лагерь целыми мешками. Но дожди скоро прекратились, наступила сухая ветреная погода. Грибы пропали. Тщетно немцы шныряли по кустам. Грибов не было видно. И все же Бер набрел на кучку светло-серых нежных грибков. Он набрал их полную шапку и, уже полностью успокоившись, вернулся к Штреблю со своей добычей.
– Смотрите, какие хорошенькие, наверняка, вкусные, – гордо объявил он.
– Может быть, они ядовитые, – скептически отозвался Штребль. – Покажите их лучше фрейлейн Тамаре.
– Ладно уж вам! Я прекрасно разбираюсь в грибах. Это, скорее всего, сыроежки, просто засуха, вот они и изменили свою окраску. Я сейчас поджарю один на углях, и мы попробуем.
Бер нацепил на длинный прутик несколько грибков и стал поджаривать на углях догорающего костра. Поджарив, посолил и откусил маленький кусочек.
– По-моему, недурно. Съешьте, Рудольф.
Штребль взял один гриб. Тот был сыроват, но на вкус не противен, и все же от следующего он отказался. Бер же съел с десяток почерневших и закопченных грибов.
Они еще часа полтора поработали, сделали завалку леса на завтра, отдохнули и стали ждать, когда остальные станут собираться в лагерь. Внезапно Бер побледнел и повалился на землю, схватившись за живот.
– Что с вами, Артур? – перепугался Штребль.
– Не знаю… Такая боль в желудке… Наверное, грибы были несъедобными… Ох, неужели я отравился?
Штребль помчался за Тамарой.
– Это путики, – с облегчением сказала она, найдя валявшийся около костра маленький грибок. – Они не ядовитые. Просто, видимо, он сырых наелся.
Бер жалобно стонал. Тамара велела уложить его на телегу и везти поскорее в лагерь. Штребль взвалил на плечо своего напарника, ставшего вдруг совсем легким, и понес к телеге. Колеса застучали по каменистой дороге. Бер все стонал и стонал, и в лагерь его привезли чуть живого. Докторша, ощупав вздувшийся живот, сейчас же велела везти немца в приисковую больницу и сама побежала туда. Бедняга Бер ничего не слышал, он искал глазами Штребля.
– Я здесь, папаша Бер, – стараясь приободрить друга, спокойно, словно ничего не случилось, отозвался тот.
Дрожащая рука Бера извлекла из жилетного кармана крупные часы в чехолике и ключ от чемодана.
– Возьмите… Если умру, оставьте все себе на память. Напишите моей Шарлотте… адрес в чемодане.
– Не говорите глупостей, старина, все обойдется!
Пока Бера везли, он охрип от стонов. В больнице его сразу же потащили на операционный стол. Вечером Штребль пошел просить разрешения сходить к Беру. Лейтенант Петухов замотал головой: мол, комбат запретил выпускать немцев за зону. Но обещал позвонить в больницу. Целый час Штребль места себе не находил, мотаясь по коридору в ожидании Одноглазого Лейтенанта. Когда наконец Петухов показался в конце коридора, у Штребля чуть ноги не подкосились.
