И вот пробил заветный час! Мгновение, о котором так нетерпеливо думали Роман, Мирон Викулыч, Аблай, и Клюшкин, и все члены артели, — это желанное мгновение настало!
Над степью прозвучал певучий и гулкий, как колокол, крик команды:
— Сто-ой!
И Роман вскочил с проворством акробата на корпус остановившейся сеялки, сорвал с себя запыленный рваный картуз и победно закричал:
— Все! Конец, дорогие товарищи! Отсеялись! Поздравляю вас с первой колхозной пашней, с первой нашей большевистской весной! Ура, товарищи!
Толпа окруживших Романа членов интернациональной артели, на мгновение всколыхнувшись, как вздыбленный морской вал, откликнулась на призывный клич председателя дружным торжествующим ревом:
— У-р-ра-а!
Над степью, над порозовевшими вдали от заката озерами, над черными, как вороново крыло, массивами поднятой целины, над невнятно синеющими вдали курганами и березовыми перелесками плыл, разрастаясь, могучий гул этого победного крика:
— Ур-ра-а!
— Ур-ра-а!
Над обнаженными головами утомленных, но счастливых людей мелькали подбрасываемые кверху потрепанные картузы хуторян и не менее жалкие тюбетейки бывших степных кочевников.
Вдруг чьи-то упругие, сильные руки легко подхватили Романа, и вот он взлетел высоко в воздух. Все выше и выше взлетал, как на крыльях, Роман над толпой, бережно принимавшей его молодое тело на простертые руки и снова легко и радостно подбрасывающей его кверху.
Потом Егор Клюшкин и еще несколько подоспевших к нему на помощь казахов подхватили Мирона Викулыча.
— Качать дядю Мирона!
— Мирона! Мирона!
— Викулыча! Викулыча! — снова, подобно взрыву, грянули дружные голоса.
Но Мирон Викулыч, вырвавшись из цепких рук Егора Клюшкина, бросился наутек с несвойственной ему резвостью. Однако его тотчас же нагнали около соседней межи Ералла с Кенкой и еще несколько подростков. Ребята, окружив Мирона Викулыча, пытались схватить его. Но старик, стойко, не даваясь им в руки, твердил с напускной угрозой:
— Не подходи, варнаки! Вот напали на старика! Да я-то тут при. чем?!
— Мы тебя качать будем высоко, как самого председателя! — оказал Ералла, продолжая наступать на растерявшегося Мирона.
— Не подходи. Не лезь лучше, а то ударю, — сердился Мирон Викулыч, обороняясь от назойливых ребят.
Вблизи сеялки уже качали Аблая. Он взлетал чад ликующей толпой, похожий на огромную птицу в ветхом своем чекмене, полы которого трепетали, как распростертые крылья. Ему казалось, что он взмывал под самые облака. И у него захватывало дыхание, замирало сердце, кружилась в жарком хмелю голова.
А к вечеру, когда все члены интернациональной артели собрались вокруг весело полыхающего костра на полевом стане, Михей Ситохин торжественно поднес Роману жестяную кружку водки. Низко поклонившись председателю, Михей сказал:
— Покорнейше прошу, Роман Егорыч, уважь честную нашу компанию.
Роман, смущенно озираясь вокруг, не решался взять кружку. Но члены артели вновь заговорили сразу все, хором:
— Пей, председатель!
— Не ломай стола…
Не нарушай исконных порядков…
— Выпей за именинника, за наш артельный посев!
— Да ведь я ее, граждане, не очень-то уважаю, — пытался отнекиваться Роман. — Пусть пьют старики. А мы, комсомольцы, повременим. Мы — напоследок…
— Нет, извиняйте на этом. Извиняйте. Возражаю, — говорил с притворной строгостью Михей Ситохин, наступая с кружкой на Романа.
И наконец, подчинившись воле коллектива, Роман принял из рук Михея кружку.
Наступила тишина.
Роман приподнял кружку над головой, и широкая доверчивая улыбка осветила его усталое, запыленное лицо.
— Так с чем нас поздравить, дорогие мои товарищи? — спросил он.
— С именинником, — снова низко в пояс поклонившись Роману, — ответил Михей Ситохин.
— С дорогим праздником, — в тон Михею Ситохину подсказал Климушка.
— Ну, тогда будем здоровы. Пью за вас, верные друзья и товарищи. За такой народ, за его труд выпить не грех. Это, в общем и целом, я хорошо понимаю. Спасибо вам за все, дорогие мои товарищи! — сказал Роман и при всеобщем выжидательном молчании членов сельхозартели легко осушил кружку до дна. Он выпил водку, не почувствовав неприятного запаха сивухи, которого до сих пор не мог переносить даже на расстоянии. А выпив, ничем не закусывая, — да закуски-то кстати никакой и не было, — тотчас же присел на тележный одер, сброшенный с передков, и в то же мгновение почувствовал, как качнулась, поплыла под ногами земля. Он смотрел на мужиков, толпившихся около брички, на казахов, на хуторских ребят-комсомольцев, шумно чокавшихся железными кружками, и сердце его пело от неслыханной радости, от гордости за себя, за этот оборванный, усталый, полуголодный, но не унывающий народ. Все его тело, скованное усталостью, вдруг обрело привычное, ощущение легкости, здоровья и молодости. Но в голове его зашумели золотые шмели. Мысли путались. «Вот хватил на голодный желудок — и пьянею, как собака, Пьянею…»
