— Прошу выслушать документ до конца! — кричал Коркин. И, перескочив глазами несколько строк, вновь стал читать нараспев: — «В ячейке вышеозначенного хутора никакой работы на уровне в буквальном смысле данного слова не производится и расцвело, кроме того, беспробудное пьянство членов комсомола, а также связь с чуждым элементом и совершенно вредным индивидуумом. Секретарь аульной комсомольской ячейки Аблай женился на дочери бая Наурбека, заимел классово-враждебную жену. Бай Наурбек разбазаривает скот и помышляет вступить в карликовый колхоз под назвфием «Интернационал».
— Ох ты, подумаешь, какие страсти — собирается! Да кто его, выродка, туда еще пустит — вот вопрос! — снова подала возмущенный голос Ганя Нежданова.
— Иду дальше, — проговорил агитпроп, запивая свою речь глотком воды и словно не слыша реплики Гани Неждановой. — Иду дальше. Вот слушайте, о чем говорится в данном документе. А говорится здесь так: «Он оскорбил представителя власти при исполнении служебных обязанностей. Он надругался над работником Рабоче-Крестьянской милиции товарищем Левкиным, каковой возбудил против последнего судебное дело и привлек такового к административной ответственности».
— Ребята! Дайте мне слово! — запальчиво крикнула Ганя Нежданова. — Я вот что скажу. Заткнись ты, товарищ Коркин, со своим акафистом. Я и слушать не хочу этой кулацкой дребедени. Все враки! Все! Я знаю Каргополова. Свой он. Наш! В доску! Я знаю Романа…
— Не отрицаю. С вашей точки зрения, он вам, может быть, и по вкусу… — намекающе сказал Коркин.
— Ты не трепись. Ты дело говори!
Но секретарь райкомола Зорин снова прервал Ганю — предложил до конца выслушать заявление Иннокентия Окатова, оглашаемое агитпропом Коркиным.
— «И вот он вместо дружной совместной работы на благо стопроцентного социализма на вышеуказанном хуторе Арлагуле, — торжественно-певучим голосом продолжал читать Коркин, — все время идет в перпендикулярный разрез моего авторитета и, собравши вокруг себя малую кучку, среди коей имеются и почти чуждые хозяйства, как, например, Мирона Викулыча Караганова, каковой сам нанимал прошлым летом поденщину на уборку единоличного сектора и, кроме того, пьет запоем, а в данный колхоз затесался как совершенно чуждый индивидуум и ведет свою вредную линию против моего красноармейского авторитета, невзирая, что сам я такой же пролетарий на все сто процентов, поскольку я не имею ничего и давно отказался от собственного папаши, и еще прошел школу Рабоче-Крестьянской Красной Армии и с высоко поднятой головой смело иду теперь дальше…»
Переведя дыхание и глотнув из стакана воды, Коркин сказал:
— Я констатирую. Красноармеец товарищ Окатов — симпатичная личность, порвавшая со своим отцом всякую связь и вынудившая последнего передать дом под школу, как новую культурную единицу в нашем районе. Я констатирую, что отец товарища Окатова — буквально безвредный человек, неимущий, нищий…
Бросив беглый взгляд на Ганю Нежданову, Коркин продолжал упиваться чтением пространного окатовского заявления:
— «Обе комсомольские ячейки, как-то: русская, как-то: казахская, попавши под его вредное влияние, также не сознают задач советской власти и генеральной линии Коммунистической партии в данном вопросе колхозного строительства. И факт налицо, в нашем колхозе «Сотрудник революции» почти все бедняцкое сознательное население вышеуказанного хутора, тогда как из карликового «Интернационала» ушли бедняки, от которых пользы в буквальном смысле коллективному сектору мало. А председатель карликового колхоза занял командные высоты, как на маневрах, и верховодит всеми, желая добиться своей карьеры на предмет означенных операций, и, подорвавши авторитет всей Красной Армии, хочет вывести свой карликовый колхоз на большую дорогу…»
Заявление было длинное, и чем дальше — тем путанее. Особенно торжественно огласил Коркин тридцать две подписи членов артели «Сотрудник революции», выведенные каллиграфическим почерком Иннокентия Окатова.
В прениях поднялась беспорядочная словесная перепалка. Гане Неждановой не давал говорить агитпроп Геннадий Коркин. Размахивая желтым листом пространного окатовского заявления, он кричал:
— Я констатирую…
— Погоди, погоди, — остановил его секретарь. — А собрание там провел?
— Какое, собственно говоря, собрание? — недоуменно покосился на секретаря Коркин.
— Ну ясно — комсомольское.
Бегло взглянув на агронома, Коркин прыснул. Нилоркин тускло улыбнулся и сокрушенно покачал головой.
— Вы говорите — собрание, — обращаясь к секретарю, сказал агитпроп Коркин. — Но я извиняюсь. Какое же можно было там провести собрание, дорогие мои товарищи члены бюро, когда в день нашего приезда на хутор вся означенная ячейка во главе с секретарем Каргополовым была еле можаху. В дым…
— Это совершенно верно. Подтверждаю — в дым! И я был свидетелем этого вопиющего факта, — сказал, привскочив со стула, агроном Нипоркин.
— Ну, этого я, товарищи, что-то недопонимаю. Трудно верится, — покачал головой Зорин.
— А вы дайте мне слово. Я все расскажу, — засуетилась Ганя Нежданова.
