А сейчас, случайно обнаружив кресты, он от нечего делать нацепил их на грудь и, сразу же забыв об этом, вышел на улицу.
От тоски ли, от долгого ли сидения в удушливо-сумрачной избе хмель, разобрал его на свежем вечернем воздухе еще больше. Захотелось сделать что-нибудь необыкновенное: выпить на спор ведро квасу, или вынудить мужиков на кулачный бой, или поразить их выдумкой о неслыханном чуде…
Близ сельсовета колесили в обнимку очумевшие от перепоя хуторяне. А на площади около церкви шумела толпа. В центре, едва держась на ногах, стоял франтоватый, заведующий районной базой центроспирта Венедикт Уткин.
Пономарь Нашатырь кричал, перекинувшись через перила колокольни:
— Чего изволите, гражданы хуторяне, — кадрель или польку с поддергом?
— А вальс «Оборваны струны» можешь? — спросил пономаря Венедикт Уткин.
— Вальсов не игрывал. Пол-литра спирту поставишь — попробую и вальс оттрезвонить, — сказал Нашатырь.
— Шпарь — ставлю! — крикнул ему Венедикт Уткин, сорвав с головы касторовую казачью фуражку.
Но не успел Нашатырь разобраться в сложном переплете звонницких веревок, чтобы ударить во все большие и малые колокола, как долетел до него с земли знакомый окрик Елизара Дыбина:
— Стоп, пономарь. Слушай мою команду! Брось ты этого дурака тешить. Слазь с колокольни. Я тебе на прощание даром четверть поставлю.
— Как это на прощание, сусед?
— А вот так, что последний нонешний денечек гуляю с вами я, друзья..
— Батюшки, да он никак умом рехнулся — при крестах! — крикнула Марфа Никулина, вытаращив на Елизара совиные глаза.
— Факт, при крестах. Обыкновенное дело… — подтвердил мигом спустившийся с колокольни Нашатырь.
Толпа хмельных хуторян, окружив Елизара, загудела:
— Гляди-ко, какой герой — унтер, ваше благородие!
— Бери выше: не унтер — генерал Скобелев!
— Ваше высоко — не долезешь…
— Не хуже Кузьмы Крючкова!
— А што вы думали, и не хуже Кузьмы! — вызывающе расправляя могучую грудь, сказал Елизар Дыбин хмельным хуторским зевакам. — Я под городом Гродным один целый полк от верного разгрома спас — из немецкого окружения вывел. Видали? Полюбуйтесь на храброго воина. А вы думали, мне эти георгиевские кресты так себе, за здорово живешь на грудь надели? Извиняюсь. Было дело под Полтавой! Труса не праздновали. Дрались я те дам! Матушку Россию на поле брани не посрамили. А потому и регалий своих не стыжусь. Наоборот, горжусь ими! Понятно?
— Нашел чем гордиться. — старорежимными побрякушками! — сказал с ухмылочкой Венедикт Уткин.
— За такие регалии нонче одна дорожка — прямое сообщение на Соловки, — подал голос трахомный Анисим.
— Некому на него в райгепеу донести, — мрачно проговорил Силантий Пикулин.
— Как это так — некому? А ты на што? Валяй донеси за рупь двадцать, — сказал с презрительной усмешкой Елизар.
— И донесу, не побрезгаю.
— Насчет этого не сомневаюсь. Брезговать ты этим не привык — это так точно. Да я не робкого десятка — не струшу и в райцентр завтра при этих крестах публично явлюсь — видали такого?! — сказал Елизар, рисуясь своими крестами.
— Факт, не видали; Обыкновенное дело, — подтвердил Нашатырь.
— Ас тобой, сусед, мы сей секунд разопьем на прощанье по посошку, и поминай потом, как меня звали, — сказал Елизар, дружески обнимая пономаря за узкие плечи.
— Это как — на прощанье? — спросил Нашатырь.
— А так, что ухожу завтра с хутора — и концы в воду.
— Куды же опять это?
— В каки-таки Палестины? — спросили один за другим близнецы Куликовы, стоявшие в толпе хуторян с дубинками на плечах.
— А на край света. В солнечную сторону — Даурию. Слыхали про такую? Вот земля — голова кружится! Земной рай — не вру, ей-богу. Мне вчера телеграмму по прямому проводу оттуда в райцентр один старый мой друг, китаец, отбил. Фамилия ему — Хео Цзы. Мы с ним вместе на шхуне не раз в открытое океан-море рыбалить ходили. Душевный был человек — с чудинкой, как и я же. Двадцать восемь лет кряду женьшень — корень жизни — в долине Трех тигров искал. И что же вы думаете, нашел ведь-таки, подлец. Добился. Вырыл. А корень — тот самый, знаменитый, в три вершка в длину. С таким корнем — ни старость, ни хворь нипочем. Вот мы теперь и уйдем с Хео Цзы в обетованную землю. В страну Белых вод. Дойдем до заветного Вертограда! Что? Не верите? Клянусь богом, не вру. Прощайте, братья мои, сестры. Прощай, родная семья! Пошли, пономарь, трахнем по посошку напоследок, — сказал Елизар, увлекая за собой друга.
Вечером, когда донельзя обрадованные скорым отъездом шального наместника степного края мужики учинили складчинный мирской запой, захмелевший Елизар Дыбин вдруг помрачнел, заскорбел душой. А потом, побагровев от внезапного приступа внешне беспричинного гнева, сорвал с груди полный бант своих «Георгиев» и на глазах у протрезвевших от изумления односумов наотмашь запустил кресты в кусты захилевшей за огородным плетнем бузины. Нашатырь, скорбно вздыхая, вполголоса говорил, мечтательно вглядываясь печальными глазами в какую-то одному ему приметную точку:
