Молодой офицер вздрогнул и приложил руку к фуражке. Мимо него мягко прошуршали резиновые шины колес. Белая шапочка из гагачьего пуха, белая вуалька, трогательно заиндевевшая у рта, белая кофточка и светло-серая юбка в складках – проплывали мимо. Маленькие ножки нажимали педали, велосипед легко катился по мягкой дороге. Совсем близко от его лица было несказанно милое лицо с большими голубыми глазами, приветливо улыбавшимися из-за белой вуали с мушками. Тонкий стан был прям, и плавно то сгибалась, то выпрямлялась нога под юбкой.
Девушка прокатила шагов сто и соскочила с велосипеда. Геннадий Петрович подбежал к ней.
– Здравствуйте, Евгения Матвеевна.
Горячая ручка в мягкой серой пуховой перчатке сжала его руку вынутую из перчатки.
– Дальше не стоит ехать, снег не разметан. Ужасно как ноги замерзли…
– Вы же без ботиков. Как это можно…
– В ботиках никак невозможно. Педаль скользит. Вы к тете? Это совсем близко. Идемте, я вам покажу дорогу.
Положив руку на руль велосипеда, она тихо катила его между собой и Геннадием Петровичем.
– Вам нравится у нас в Гатчине?
– Да. Совсем особенный воздух…
– Для меня Гатчина, как родная. У тети свой дом, и я почти каждое воскресение гощу у нее.
Разговор не шел. Они шли молча. Между ними катился велосипед, чуть поскрипывали под его колесами снежинки.
– Какой мороз, однако, – сказал Геннадий Петрович.
– Да, когда я выезжала, было пятнадцать градусов в тени.
– Зимнее солнце не греет.
– Вот за поворотом и наша дача.
На подстриженном вровень с забором кротекусе толстым белым пуховиком лег снег. За забором виднелись длинная деревянная, обитая шелевками одноэтажная постройка, покрытая седым налетом инея. Замороженные большие окна казались белыми. Вход в дом был со двора. Звякнул колокольчик, и кто-то пробежал за забором и отложил щеколду калитки. Горничная в шерстяном платке пропустила Женю и Геннадия Петровича.
– Мороз-то какой, барышня, – приветливо сказала она.
– Как мне напоминает ваш дом наш дом в Семипалатинске. Только у нас за домом нет сада, а идет другая улица. В Пишпеке я видал такие дома, в Верном и в Пржевальске.
Геннадия Петровича встретили, как родного. Борис Николаевич вышел в прихожую. Мура и Нина в коричневых гимназических платьях лупили глаза на молодого офицера.
В узком зальце, где стоял рояль, в углу была разубранная елка.
Марья Петровна пояснила:
– Мы до Крещенья никогда елки не разбираем. Детям радость. В Крещенье последний раз зажигаем и тогда уже до следующего года.
В зале задержались ненадолго. Из столовой вышла Шура.
– Мама, – сказала она. – Все готово. Можно гостя просить закусить. Здравствуйте, Геннадий Петрович.
Напрасно Геннадий Петрович отговаривался, что он недавно завтракал, что он «ей-богу, совершенно ничего есть не может». Отговориться было нельзя. Так все соблазнительно, аппетитно было наставлено в столовой на большом, длинном столе. Самовар, пуская пары, напевал нечто торжественное в одном углу стола. На другом, на серебряном подносе стоял хрустальный графин и серебряные чарки. В графине изумрудом переливалась влага необычайной красоты и соблазнительности. Солнечный луч играл в ней. Борис Николаевич взялся за графин.
– От сего вы никак не можете отказаться. Шура сама готовила. Такого травничка, ручаюсь, с самой Сибири не пили.
Геннадий Петрович заикнулся было, что он совсем даже не пьет, но Борис Николаевич взмолился.
– Геннадий Петрович!.. Полно!.. Дорогой мой! Казак и не пьет! Не срамите своего доблестного войска. Да и меня, голуба, пожалейте. Смотрите, какой гарнизон у меня – одни девки! Гурий не в счет. Ему рано. Дайте мне воспользоваться случаем и попробовать, – так, кажется, говорят казаки, – Шуриной работы.
– За ваше здоровье. С Новым годом, с новым счастьем.
Крошечные гарькушки, зеленые грузди, оранжевые боровики, все самими собранное, самими намаринованное, белоснежное масло, розовая семга, как войска на штурм пошли на Геннадия Петровича. Пришлось повторить ароматного травничка. От третьей Геннадий Петрович отказался. Вспомнил заветы войскового старшины. «Вот так визит, – думал он, ощущая, как по всем жилам побежал крепчайший травничок и весело помутнело в голове. – Ну и визит! А войсковой старшина говорил, что на визите ничего нельзя ни есть, ни пить»…
– С Новым годом, – задумчиво повторил Борис Николаевич.
– Странная вещь… Все мы отлично знаем, что ничего нового нам не может принести новый год. Это же только астрономическое понятие. Что может случиться в политике?.. В жизни?.. А вот все, как стукнет первое число января, все ждешь каких-то перемен, чего-то нового, а разве нужно оно, это новое-то? Прошел 1913 год наступил 14-й, что несет он нам?
– Полно Бога гневить, Борис Николаевич, слава Богу живы, здоровы… Перебиваемся как-то. Господь не обижает. У тебя дочь и племянница в этом году гимназию кончают… Подумать о них надо.
– Верно… Им в новом году новая жизнь. Старое – старится, молодое растет…
– Ты на Пасху, гляди, в статские советники попадешь.
