Геннадий Петрович был как-то на Масляной, приезжал с визитом на Пасху. Его ждали, и Женя серьезно волновалась. Ну да, как же! А вдруг христосоваться будет?.. Можно ли с ним целоваться и как? По-настоящему или так?.. Об этом был серьезный и полный секрета разговор с Шурой, и было решено, что поступить, как выйдет, но если придется христосоваться, то подставить свою щеку, а самой целовать воздух. «Ведь он все-таки чужой!»..
Но Геннадий Петрович, нашколенный в полку войсковым старшиной, чинно поздравил с Светло-Христовым праздником, поцеловал руку у Ольги Петровны и у Марьи Петровны и крепко, может быть, крепче, чем это было нужно, – всего, видимо, войсковой старшина не мог предусмотреть, – пожал руки барышням. Мура и Нина были от этого в восторге.
Конечно, в деле сближения с Гурдиным мог бы выручить Володя. Он был одних лет с Геннадием Петровичем. И, если бы Володя сошелся с ним на товарищеской ноге, как все могло бы пойти хорошо…
Но… Володя!..
Он даже и не желал видеть этого офицеришку!
Еще бывали в Петербурге общественные вечера, студенческие балы и концерты, где можно было бы встречаться. Но и Ольга Петровна, и даже добрейшая Марья Петровна не могли себе представить, чтобы их дочери самостоятельно выезжали.
Притом же приближались экзамены.
С Пасхи квартира Жильцовых наполнилась зубрением. Даже Володя серьезно засел за науки и меньше пропадал из дома. Женя не смела петь свои упражнения. Едва только она садилась за рояль в гостиной, разворачивала тетрадь и звонкий ее голос начинал первую руладу, как растворялась дверь и в ней появлялся Гурий.
– Женя, пощади… У меня завтра – латинский.
Гурия она не щадила. Худенькие плечики недовольно пожимались, и голос лился с полной силой.
Тогда по коридору раздавались гневные, решительные шаги марксиста, дверь широко распахивалась, появлялась растрепанная Володина голова, Володя взмахивал тетрадкой лекций и орал, стараясь перекричать звонкий Женин голос.
– Да замолчишь ли ты наконец, несчастная! Всю душу вымотала своим вытьем.
Женя бросала ноты, захлопывала рояль и в слезах бежала к себе в комнату, где ее ожидали Венские конгрессы, Людовики и Наполеоны.
Она садилась за стол. Боже, какая каша была в ее голове! И что делать, что предпринять? Святополки и Ярополки, Иваны и Василии, Карлы и Людовики, Пипины, Остготы и Вестготы, Аларихи и Аттилы, Петр Великий, Бирон, Миних, Екатерина, квадратные корни, теоремы, уравнения, Бином Ньютона, закон Гей-Люссака, опыты Лавуазье, Гальвани… Боже мой, что это было за наваждение, что это был за ужас! Женя открывала книгу и с отчаянием обнаруживала, что она все, все позабыла. Она просто-таки ничего не ответит и будет стоять перед экзаменной комиссией, как дура… Ужас!..
Женя ездила в часовню перед Гостиным двором и с горячей молитвой перед образом Спасителя ставила свечу. Ложась спать накануне экзамена, она подсовывала под подушку учебник, раскрытый на наиболее трудных страницах. Идя на экзамен, Женя клала в карман передника корочку черного хлеба, «на счастье».
И когда шла утром в гимназию, на экзамен, шла как на казнь. Холодно и противно было на сердце. И уже куда же было вспоминать Геннадия Петровича!!
В классе было холодно, неуютно и парадно. Сама начальница приходила с экзаменной комиссией. В мертвой тишине очередная ученица дрожащим голосом читала: «Преблагий Господи». Когда садились, Жене казалось, что дрема прекращала свой бег и жуткая стояла напряженнейшая тишина. За окном веселыми, весенними шумами гудел город. Там шла жизнь. Здесь, в классе, Женю ожидали мучения и позор.
Ледяным голосом вызывала классная дама:
– Герберт Мария, Долинова София, Жильцова Евгения.
Женя неслышными шагами подходила к липовому столу, где, как развернутая колода карт, были выложены билеты.
В горячей голове – пустота. Ноги ледяные. Хочется бросить все, отказаться отвечать, убежать из класса и рыдать, рыдать.
Машинальным движением Женя берет билет.
– Тридцать второй.
Она отходит к доске и разворачивает программу. Помогла корочка! Спас Чудотворный Спаситель! Да ведь она знает этот билет. У нее наморщен лоб, щеки покраснели. Но нижутся, нижутся мысли, и ярко вспоминается все: и то, что она читала в учебнике, и то, что говорил в классе преподаватель.
– Жильцова, вам отвечать… Вы готовы?
Женя начинала дрожащим, волнующимся голосом. Но голос крепнул. Она сама на себя удивлялась. «Корочка!.. корочка!.. Молодец Женя!..»
– Довольно-с!..
Один, два вопроса, и смелые, верные ответы. По движению руки учителя, по вопросительному его взгляду на начальницу – Женя знает – полное двенадцать!
Да ей и нельзя иначе. Она идет на медаль…
Геннадий Петрович ушел в прошлое. Было не до него, не до фиалок. Ее судьба решалась…
По окончании экзаменов, – Женя кончила с первой серебряной медалью, – вся семья поехала на дачу.
Матвей Трофимович этим летом писал большой труд по астрономии и должен был для этого работать в Пулковской обсерватории, а потому дача была нанята не в совсем обычном месте, а в деревне Подгорное Пулково.
