Параша служила за столовом. Гурочка рассказывал:
– В Москве, муленька, есть такая сестра милосердия Нестерович-Берг… Такая отчаянная!.. Сама она полька, но она всю жизнь отдает, чтобы помогать белым… Только бы ее разыскать. Она собирает молодежь и под видом красноармейцев, нуждающихся в поправке и отправляемых на юг, перевозит их в Алексеевскую армию. Я видал Рудагова. Так он тоже… Завтра едем. Нам тут и билеты устроили и пропуски… А там… Там целая организация… Теперь только до завтра.
Шура глазами показывала Гурочке на Парашу. Он в своей радости ничего не замечал. Ведь это все были «свои», с детства родные и верные.
После обеда сидели в комнате у Шуры. Электричества не давали, и в комнате горела маленькая жестяная лампочка. При свете ее Шура зашивала Гурочкины погоны в полы его френча. Он ни за что не хотел расстаться с ними и со своим аттестатом. «Как же я докажу там, кто я такой», – говорил Гурочка. Он сидел в рубашке на стуле, Шура и Женя, сидя на постели, работали над упаковкой погон и бумаг. Надо было сделать так, чтобы это было незаметно. Ольга Петровна лежала на Жениной постели. От волнения, от голода и холода у нее разболелась голова.
Все слышались в темной квартире какие-то шорохи. Шура пошла бродить по комнатам. Непонятная тревога ею овладела. Она подходила к окнам и, открыв форточку, прислушивалась к тому, что было на улице. Ночная тишина была в городе. За окном стыла туманная холодная ночь. Город был во тьме и, казалось, всякая жизнь в нем замерла.
Вдруг послышались какие-то шумы. Дежурный по дому побежал открывать ворота. Заскрипели замороженные петли и глухо звякнул тяжелый железный крюк.
Шура побежала обратно в комнату и сделала знак, чтобы Женя и Гурочка перестали говорить. Все стали прислушиваться. Гурий надел китель с зашитыми в нем погонами и бумагами.
– Ладно, – сказал он, ощупывая себя, – никогда черти не нащупают.
– Я ватой хорошо переложила, – сказала Женя.
– Тише вы, – махнула на них рукой Шура.
Ее лицо выражало страх и страдание.
Глухой шум большой толпы, мерные шаги воинского отряда раздавались с улицы. На дворе замелькали факелы. И вдруг по всей квартире загорелось электричество. Обыск!
– Гурий, тебе уходить надо, – прошептала Женя.
– Теперь никуда не уйдешь. Весь двор полон красноармейцами.
Ваня побежал к дверям парадной и черной лестниц. Он сейчас же и вернулся.
– Параши нет, – прошептал он. – У дверей стоят часовые. Слышно, как кашляют и стучат ружьями.
– Господи!.. Куда же мы тебя спрячем, – сказала Шура, заламывая руки.
Ольга Петровна сидела на постели. В глазах ее было безумие, голова тряслась, как у старухи.
– Это Параша донесла, – выдохнула она.
– Рамы не вставлены? – едва слышно спросил Гурий. – Тогда ничего…
Он без стука отодвинул шпингалеты и открыл окно.
Гурий, Шура и Женя нагнулись над окном. Ночь была очень темная, и туман висел над двором… Свет факелов едва хватал до второго этажа. Верхи флигелей тонули во мраке. Ни одно окно не светилось. Какие-то люди в черном распоряжались во дворе. Кто-то бегал по двору и командовал красноармейцами, расталкивая их. Со двора доносился громкий, гулкий смех и площадная ругань.
Гурий внимательно осматривал двор и дом.
Вровень с окном вдоль всего флигеля тянулся узкой покатой кромкой железный выступ карниза. Он был в два вершка шириной и блестел от тонкого слоя льда, его покрывавшего. Вправо от окна была широкая водосточная труба.
– Кто живет над нами, на шестом этаже?.. – спросил Гурий. Он был очень бледен, но совершенно спокоен.
Шура не знала, Женя быстрым шепотом ответила:
– Елизавета Варламовна Свирская… Артистка Императорских театров. Очень милая старушка.
– Одна?..
– Одна. Там совсем маленькая квартирка всего в три комнаты.
Гурий молча снял сапоги.
– В носках ловче будет, – прошептал он. – Женя, дай какую-нибудь веревочку, я свяжу сапоги ушками и на шею накину…
Никто, кроме Шуры, не понял еще, что хочет делать Гурий. Шура легко и неслышно, на цыпочках побежала в прихожую и принесла полушубок и папаху Гурия.
– Это и все твое?.. Больше ничего не возьмешь?..
– Все. Куда же еще?..
– Одевайся проворней. Когда была в прихожей, слышала внизу шум.
– Прощай, мамочка. Если случится что – не поминай лихом. Крепко за меня помолись.
– Гурочка, что ты хочешь делать? Куда же ты?..
– Двум смертям, мама, не бывать – одной не миновать.
Гурий крепко поцеловал крестившую его и все еще ничего не понимавшую Ольгу Петровну, сам перекрестил ее, поцеловал сестру, кузину и брата:
– Прощай, Иван!.. Заберут тебя в Красную армию, переходи к нам… Папе скажите, что прошу его благословения.
– Разбудить его?..
– Нельзя, тетя. Шума наделаем. Торопиться надо.
– Шура, придержи, голубка, меня за пояс.
Гурий нахлобучил папаху на самые уши, через шею накинул сапоги и стал у окна. Он заметил Шурин взгляд на его ногах в белых, вязаных шерстяных чулках и улыбнулся. Очень смешными показались ему его необутые ноги.
– Смотришь на мои сапетки?.. Тети Нади. Бог даст, на счастье.
