Я ехала домой и все думала про эту необыкновенную женщину – Ларису. Я поняла, что все мои занятия на семинаре сводятся только к тому, чтобы слышать и видеть ее. Мне стала неинтересно мнение Инги, и свои собственные проблемы, с которыми я пришла, перестали меня волновать. Я ждала следующего занятия, как ждут свидания с любимым. И что самое удивительное, такое состояние было не у меня одной. Все «наши» – и импотент, и поэтесса, и сама Инга – буквально «подсели» на Ларису. Мы все летели на занятия сломя голову, чтобы только снова ее увидеть, услышать, заглянуть в ее беззащитные раскрытые глаза. А Лариса держалась очень скромно, но с достоинством. Она говорила всегда нерешительно, осторожно, никакого напора. Никаких своих выводов и комментариев к сказанному. Только факты, что тут добавишь, и так все ясно – она обдумывала и каждый раз потом анализировала, не сказала ли чего лишнего, не перешла ли порог конфиденциальности. Она никогда не хвалилась, не демонстрировала свое материальное благополучие, скорее, старалась, чтобы оно не бросалась в глаза. Но иногда невольно, вскользь, по каким-то подробностям, деталям, о каких могут быть осведомлены лишь избранные, мы догадывались о житейских буднях нашей примы.
Где-то в середине ноября Лариса пропустила два занятия – мы все были встревожены и бурно обсуждали ее отсутствие. На следующий семинар она приехала посвежевшая, загорелая, со слегка выгоревшими волосами. И робко, неуверенно оправдывалась, что муж срочно потребовал ее присутствия на высоком приеме. Инга полюбопытствовала, где сейчас такое жгучее солнце, которое оставило свой золотистый след на Ларисиных щеках. Лариса смутилась, ей явно было не по себе признаваться окружающим, что поездка в Монако, где у ее супруга собственный дом, связана с проведением его юбилея, куда были приглашены европейские друзья и коллеги. После этого Ларису зауважали еще больше. Не за дом в Монако, конечно, а за ее скромность, чуткость и понимание того, что демонстрировать свои материальные блага – это дурной тон.
Лариса всем нам привезла подарки. Поэтессе она протянула конвертик, в котором лежали три обычных серых булыжника – такие огораживают клумбочку на моей подмосковной даче. Лариса заторопилась:
– Нинель Тиграновна, это прямо из Грасса. Около крыльца виллы дорожка выложена этими камешками. Ее не меняли. Дом остался прежним, его не реставрировали. Хозяева нынешние эмигранты из русских, пытаются сделать из дома музей, но пока ничего не происходит. Он ходил по этим камушкам. И тростью их небрежно так подковыривал. Мне так казалось…
Лариса улыбнулась виновато, словно пытаясь скрыть такой прилив сентиментальности. Она не назвала имени того, о ком так трепетно и благоговейно говорила, но мы все, люди образованные, конечно, понимали, что речь идет о последнем пристанище Бунина после его отъезда из красной России, – вилле в средневековом Грассе, городе цветов и парфюмеров.
У Нинель в глазах блестели слезы. Она медленно взяла камни в руки, поднесла к губам. И тихо проговорила:
– Подковыривал тростью… Под руку с Галиной Кузнецовой… Дорогая, – она подняла глаза на Ларису, – ну скажите, откуда, откуда вы знаете, что Иван Алексеевич так много для меня значит? Я так его люблю и не побоюсь сказать, – она обвела взглядом полным горделивого превосходства всех нас, – что очень хорошо его знаю.
Довольная Лариса пожала плечами:
– Мне показалось, вам будет приятно.
Боже мой, думала я, какая тонкость. Невероятно, что она сохранила глубину, чуткость, живя в среде, такой чуждой ей по духу.
Импотенту она привезла галстук – на нем беспорядочно были разбросаны гитары разных видов: акустические, электро, классические, такой галстук – наглядное пособие для гитариста. И тут она попала в точку – оказывается, он заядлый музыкант-любитель и даже сам сочиняет песни. Он сиял! Сразу открылось, что вниманием он не избалован, а снобизм его напускной. Защитная реакция. Очевидно, он говорил о своем хобби во время занятий, я-то, конечно, не слушала его. Голос у него противный, как скрипучее колесо. А Лариса ничего не оставляет без внимания. Мне полагался изящный мундштук из ореха. Я дымлю как паровоз. И снова застенчиво объясняя свой презент:
– Чтобы пальцы не пахли сигаретами.
Поскольку стиль у меня вообще экзальтированный, то мундштук мне к месту! Инге предназначались диоровские «Ж’Адор», тоже абсолютно продуманный подарок – Инга вся такая воздушная, женственная, вечно благоухающая немыслимыми соблазнительными ароматами, часто меняющая наряды, но с неизменным шейным платком.
Мы радовались, как дети. А Лариса счастливо улыбалась и стеснялась своих эмоций. Якобы она перешла границу полагающихся для сложившейся обстановки рамок. Она позволила проявить теплоту и участие, а ведь в современном мире, где взрослые люди объединены лишь случайными взаимоотношениями, не принято нарушать дистанцию деловых контактов. И Лариса должна это знать как никто другой.
