Лариса (почему-то мне кажется, что ее должно звать Лариса, хотя на самом деле она Галочка) не выпускает своей руки из его, и с ее лица не сходит широкая, радостная улыбка. Она всем кивает, улыбается еще шире, изредка губы произносят что-то быстрое, незначительное и снова растягиваются в улыбку. Она без нее не может. Снимает только перед сном. Вместе с макияжем. Муж дома тоже требует улыбку. Скоро вторая подтяжка потребуется из-за этой вечной гримасы.
А глаза у Ларисы, то есть, Галочки, глаза – огромные, влажные, фиолетовые (линзы, конечно). И в них стоит такая глубокая печаль, такая скорбь. И постоянно сдерживаемые слезы. Глаза не улыбаются никогда, только рот. От этого сочетания смеющегося рта и скорбных глаз – впечатление лёгкой невменяемости.
Она все время думает, раздавая кивки и даря улыбки по сторонам: «А что здесь делаю я? Зачем вы все мне нужны? Вы мне противны. Противны. Вы отвратительные, скользкие типы. Думаете, что с вашими бабками вы что-то собой представляете. Вы же мертвые все…». Ларисе скучны и непонятны их разговоры, их эмоции, их речь. Много лет она уже не вникает в то, что слышит вокруг, она избрала такую позицию – добрая открытая улыбка. Это ее ответ всем. Это ее диалог с миром. Говорить и обсуждать невозможно, когда люди стоят на разных жизненных позициях. Да и не то, чтобы в позициях дело – сама система ценностей у них различна в корне. С мужем у Ларисы все идеально – ее реплики за день можно сосчитать по пальцам: «Доброе утро, милый», «Кофе?», «Да, и я тебя», «До вечера». Днем по телефону: «Как ты сам считаешь, любимый», «Как больше нравится тебе», «Ты же все знаешь лучше меня», «Люблю». Лариса понимает (уж не знаю, книжек ли умных начиталась или сама докумекала, на личном опыте), что лучший и самый верный комплимент мужчине – это сказать: «Ты прав». Вот она щедро и оперирует этими нехитрыми фразами.
Примерно тот же набор и вечером. Она заведомо со всем согласна, во всем полагается на него и кивает, кивает, и улыбается. Иногда что-то просит. Редко. Но это мелочи всякие – навестить родителей, съездить к подруге, чтобы отпустил. Финансово она независима. Он не контролирует ее расходы. Подарки делает щедрые. Такие, какие желтая пресса без внимания не оставляет.
А когда-то была у Ларисы (вы уж позвольте так мне ее называть, ну, не похожа она никак на Галочку – Галочка должна быть острая, шумная, маленькая и быстрая, шустрая вся такая, а моя партнерша по семинару, напротив – высокая, плавная, неспешная, тихая) была другая жизнь – настоящая. Она родилась в старом русском городе Владимире, мама – учительница истории, папа – учитель математики. Лариса с детства проявляла интерес к живописи и мечтала стать реставратором. В сорока километрах от Владимира, в Суздале – художественно-реставрационное училище, туда она и решила поступать после школы.
А в школе был драмкружок. Лариса и ее друг Стасик – они вместе выросли, и родители часто подсмеивались, называя их Кай и Герда, – учились в одном классе. Даже жили в одном большом деревенском доме, но с разными входами. Сколько Лариса помнила себя, столько и знала Стасика и его родителей. Они были как одна дружная семья.
Выпускной вечер. Готовились полгода к спектаклю. Островский, «Бесприданница». Стасик – Паратов, а Лариса – Лариса. Весь актовый зал аплодировал им стоя. Три раза вызывали на бис. Фильм Никиты Михалкова и пьеса Островского переплелись, и в итоге получился красивый музыкальный спектакль. Стасик играл на гитаре, а Лариса пела романсы.
– Я прилетаю туда подышать. Пожить. Люди едут дышать в Альпы, а я рвусь оттуда во Владимир, в маленький частный дом в старой части города напротив Княгинина Успенского женского монастыря. Приеду, наглотаюсь досыта тамошней жизни. Иду на кладбище, в монастырь… Хожу по городу, и, кажется, сейчас вот увижу рыженькую девочку с веснушками и худого сутулого мальчика – они идут медленно из школы. Идут часами. Им есть о чем говорить друг с другом. Иногда он читает ей стихи. У него невыразительный тихий голос, и половину слов она не может расслышать вовсе, но это и не нужно. Его лицо – она не может оторвать от него взгляд. Глаза, мимика – вот осталось в памяти от тех стихов. Своего детства, юности, счастья наберу в легкие, как воздуха, и лечу обратно – в кино, как зову мою жизнь. Воздух заканчивается – начинаю задыхаться. В самолет – и снова лечу во Владимир.
Инга ехидно перебила ее:
– А что, во Владимире построили аэропорт? Раньше не было.
Лариса невесело усмехнулась:
– Взлетная полоса единственная всегда найдется. В любом, даже самом маленьком, городке смогут посадить «боинг» – он же игрушечный совсем. Трехместный.
