Тоня поняла, что вот-вот разрыдается: «Неправда! Я сама слышала, сама! Мама дома будет!". Макар тянул сестру за руку. "Будет, будет", – закивал головой дядя Гена, разглядывая так и не начатую папиросу. Макар свернул с рыночной площади на тропинку через маленький лесок. Они шли молча и Тонька, такая веселая с утра, шла молчаливая и притихшая. Макар попытался утешить сестру: «Помнишь, мы читали про девочку, которая долго лежала в больнице? Ее выпустили, когда она совсем была здорова и смогла ходить сама. Врачи никогда не отпустят, если человек еще болеет. Из больницы только здоровых выписывают. Приходят больные, а домой идут здоровые» озвучив свои умозаключения, брат исподлобья взглянул на сестру. «А почему тогда бабушку отпустили домой, и дома она умерла через четыре дня? Значит не вылечили ее!" – накинулась на него Тонька. Макар замолчал. Он не знал, как это объяснить. Он не помнил бабушку совсем, и оттого ему казалось, что даже и не знал ее. Только по фотографиям. Ему было два года, когда бабушки не стало. А ей было 47 лет. Он не мог считать ее бабушкой. Потому что в книжках бабушки старенькие старушки седоволосые упитанные, обязательно в очках. С аккуратными собранными в большой пучок волосами. Со спицами или с вареньем. Еще могут быть с гусями.
А его, Макарова, бабушка на всех фотографиях – тоненькая, с короткой рыжей стрижкой. Такая молодая, что слово «бабушка» даже в голову как-то не приходит. На велосипеде или на качелях. Или с книжкой читает маленькой Тоньке. Везде смеющаяся. Так, будто жизнь ее сплошное веселье. Макар еще не мог этого осознать. А к Тоньке вдруг закралась мысль, что из больницы и выпускают либо совсем здоровых, либо совсем больных, когда уже не могут вылечить. Но у мамы не может так быть. Мама поправилась. Это точно. Тонька решила для себя, что на этой мысли она и остановится.
Дома сразу почувствовалось, что мама дома. Хотя она и лежала, но было оживленно. Шумно. Из-за суетившегося папы. Он пытался приготовить пирог, варил суп и заглядывал в спальню: «Как ты?». Марина понимала, к чему он развел всю эту никому ненужную стряпню. Можно все купить в магазине. Дети уже привыкли за эти полтора года, что мать провела в больнице с короткими перерывами к полуфабрикатам, и любили сосиски и пельмени. И успели отвыкнуть от домашней еды. А сама Марина почти ничего не ела, и муж Павлик отлично знал, что ей ни к чему его кулинарные старания. Павлик не знал, о чем говорить и как говорить с женой, и за бытовыми хлопотами оттягивал их пребывание наедине. «Посиди со мной, Павлуша. Ну ее эту еду!» – попросила Марина. Павлик сел и внутренне напрягся. А Марина так неожиданно для себя самой вдруг засмеялась и сказала: «А помнишь в поезде? Верхняя полка? А? Павлик так обрадовался, тоже засмеялся и поцеловал жену в ладошку. «Ты что тогда обо мне подумал? А? испугался? Наверное решил, та ещё, простипома… Марина улыбалась игриво и заговорщицки, и на ее бывших когда-то пухлыми щеках слабо наметились ямочки, которые так полюбил Павлик, увидев ее в первый раз. Поезд Москва – Петропавловск уже сутки был в пути, когда в Маринино купе сел молодой человек Паша. А ночью Марина забралась к нему на верхнюю полку. Так произошло их знакомство. Паша, молодой геофизик, возвращался домой из командировки в свой маленький рыбацкий поселок. А Марина ехала в гости к подружке-одногруппнице, влекомая романтическими рассказами о полуострове Камчатка.
Они лежали в приятной тесноте и прислушивались к соседнему веселью в ближнем купе. Раздавались неожиданные взрывы хохота, а то над чем смеялись тонуло в шуме стука колес. Потом жанр резко изменился, и пассажиры задорно запели. Слова долетали обрывками. Но частушка, залихвацкая, гортанная, достигла слуха Марины и Паши без помех.
Марина с Пашей оба дружно прыснули от смеха и уже еле-еле сдерживались, чтобы не разбудить своим хохотом соседей по купе пожилую строгую пару пенсионеров.
Этот ночной смех после беззвучного порывистого секса так породнил их сразу, сблизил, наполнил случайную встречу каким-то особым только им одним понятным смыслом. Как известно, общий смех вообще людей соединяет надежнее, чем общие слезы. И на утро они были уже парой. Вместе завтракали, вместе выбегали на остановках, читали, прижавшись друг другу и стояли у окна в обнимку. А того Коленьку вспоминали с улыбкой – это была их общая маленькая приятная тайна. Даже спустя много лет, прожитых в браке, Павлик любил подколоть Марину: «Я хочу как Коленька…». И оба начинали дружно смеяться как в ту первую ночь, даже если и других поводов для смеха у них не было.
"Дай мне зеркало, Павлик". Он растеряно на нее посмотрел, как бы выражая взглядом сомнение, надо ли… "Ну дай, дай. Хочу марафет навести перед приходом детей".
