Девчонка обиженно засопела, но замолкла, а вскоре всё-таки заснула, прикорнув на кушетке в углу.
— Она не так уж плоха, — заговорил в какой-то момент Орехов. — Машка, — пояснил, кивнув на подростка. — На самом деле, довольно милая, но жутко упрямая. Хочет пойти по стопам сестры. Вбила в себе в голову, что должна доказать ей, что не хуже неё, и тут всё и началось. Правда, до слежки ещё не доходило, — покачал головой.
— Пройдёт, — коротко отозвался Стас.
Ему было всё равно, кто кому завидует и кем мечтает стать. Всё его внимание было сосредоточено на проецирующей камерой картинке на планшете в его руках. Он в него пялился уже несколько часов. Глаза болели, но Егоров не сдавался. Смотрел и ждал. Но часы шли, а ничего так и не происходило. Только ворочающаяся на постели Лиза меняла положение. Её тоже явно угнетало долгое ожидание. Но вот, наконец, под утро, заглянула одна из медсестёр, в которой Стас снова узнал собственную мать.
— Бред какой-то, — пробормотал он, следя за тем, как та подходит ближе к постели якобы спящей "больной" и собирается вколоть непонятно что.
Владислав ушёл к ним. Впрочем, его помощь не потребовалась. Лиза легко и играючи выбила из руки недоубийцы орудие смерти и повалила на постель. Орехову осталось только повязать её. Тогда и пришёл Стас. А вот когда увидел девушку вблизи и рассмотрел её получше, то аж присвистнул.
— Всё-таки ты, — протянул с ненавистью, продолжая пристально изучать изменившуюся Чистякову. — Одного не пойму, тебе-то это зачем? — задал интересующий больше всего сейчас вопрос.
Алина зло рассмеялась.
— Что, правда, не понимаешь? — выгнула брови. — Хотя, куда уж тебе. Для тебя чувства других всегда были пустым звуком. Волновали только твои собственные. А я все эти чёртовы годы только и делала, чтобы угодить отцу. А когда я только-только добилась своего, появилась эта твоя Ариша! — выплюнула. — И вы все, как с ума посходили из-за неё. Ариша такая, Ариша сякая, Ариша, Ариша, всегда только Ариша. А я не хотела, понял? Не хотела этой свадьбы! Но моему отцу плевать! Слияние компаний важнее. И плевать всем, каково мне. Тебе — в том числе. Ты делал всё для себя, а виновата была я! Я! Что недостаточно красива. Недостаточно умна. Раз не могу заинтересовать тебя. Думаешь, ты мне нужен? Да ты мне нахрен не сдался, Егоров. Но какой у меня выбор? Бежать, как вы с Ариной? А я не хочу бегать! Я хочу быть собой! Понимаешь? А отец не сдавался. Всё давил и давил. А потом… я узнала, что ты лишь притворяешься моим женихом, а на деле давно женат на Прохоровой! А отец… он отказался от меня! Понимаешь? Сказал, что я бесполезна! Но тебе же плевать! Тебя только Арина волновала всегда! Но ничего, недолго твоей Арише осталось, — громко и безумно рассмеялась.
А у Стаса от этого смеха мурашки по коже побежали.
— Что ты имеешь в виду? — едва ли спокойно он задал свой вопрос.
Предчувствие неизбежной беды сдавило сердце.
А Алина… замолчала, хитро сощурилась и подалась вперёд.
— Страшно, Егоров? — прошептала, упиваясь беспомощностью Стаса. — Вижу, что страшно. Так и должно быть. Я лишилась из-за тебя всего. Теперь лишишься ты. Своей жены. Сына. Всего, — снова расхохоталась.
Егоров схватил Чистякову за плечи и встряхнул с такой силой, что та громко клацнула зубами.
— Что это значит?! Что это значит, Алина?!
Но та продолжила только смеяться. Издевательски. Безумно. Счастливо.
Впрочем, Стас отпустил её почти сразу, взялся за телефон, чтобы набрать Арине. И конечно, та не взяла трубку. Ни она. Ни его мать. Никто из охраны. Ни через пять минут. Ни через полчаса. Ни через час. А стоило ему переступить порог дома в Краснодаре, где он оказался в рекордные сроки, как его сердце окончательно замерло. Внутри царила разруха, посреди которой лежали бессознательные тела охраны и его матери, а вот Арины нигде не наблюдалось.
Руки над головой скованы цепью, которая давно стёрла кожу на запястьях. Плечи ноют от невозможности сменить положение. Спина тоже болит. Всё тело затекло, но что-то изменить не представляется возможным. Он стоит позади и смотрит на мои мучения. Отец. Чувствую его взгляд, слышу звук рассекающей воздух плети, что врезается в кожу между лопаток, оставляя алый след длиной до самой поясницы. Не кричу, не бьюсь в агонии, не плачу, не прошу и даже не умоляю. Привычка — вторая натура. Хотя в этот раз всё намного хуже. Всё потому, что он узнал про Станислава Егорова. Про их общение и мою влюблённость к нему.
— Никогда и никто, — доносилось тихое, злое наравне с очередным ударом.
Не сильным, но ощутимым.
Смешно, но он всегда боялся причинить мне боль. И не мог не причинять. Вот такая вот странная сраная любовь отца к дочери. Болезненная. Как и к умершей матери. И чем старше я становилась, чем сильнее походила на неё, тем хуже было отцу. Я знала — так он пытается вырвать из себя чувства к убившей себя женщине. Забыться. Боль дочери помогала унять агонию потери любимой. Только ведь он сам довёл её до этого. Нас. Всех троих.
— Никогда и никто, — вторят мои губы ему.
