Раньше он не понимал своих родителей, которые исполняли любые его желания, стремясь отгородить его от жизни, с негодованием читал он в газетах о таких людях, но чем больше общался с ребенком, тем глубже понимал, что и его родители, поступающие так, правы. Он знал, что родители его не были счастливы в жизни, и, наверное, они думали, что чем дольше дети не будут соприкасаться с трудностями жизни, тем дольше продлится их счастье.
Послышался шорох — Клава догнала их:
— Не могу спать — и все.
Дочь кинулась к ней:
— Я так рада, мамочка, что ты с нами.
— Скоро к морю поедем, — сказала жена, обращаясь к дочери. Видя ее улыбку, Михаил снова вспомнил, что трещина в их семейной жизни становилась все глубже.
— А почему папа не едет?
— Его с работы не отпускают.
Оленька обиженно поджала губки.
Теперь Михаил уже боялся говорить с дочерью свободно, жена комментировала его слова, показывая этим, что она выше, умнее его.
— Здесь хоть не кури, — сказал Михаил.
Жена сладко потянулась, посмотрела на него с улыбкой.
— Мам, пойдем в овраг.
— Иди с отцом, а я тут посижу.
И она села на пригорок, иронически глядя на мужа.
«Чудной, — подумала она, — одно достоинство, что не пьет». И мысль, что у других мужья хуже, была приятна ей.
Ей стало скучно одной, и она крикнула:
— Оля, ау!
— А мы гномика видели, — вернулась дочь.
— Оленька, гномиков не существует. Гномики бывают только в сказках.
— Но мы видели.
— Не ври, пожалуйста.
— Папа разве врет? — Оленька ошеломленно посмотрела на отца.
— Фантазирует, — глазами жена приглашала Михаила поспорить: ну, возрази, попробуй.
— Мам, можно, я попутешествую?
— Только недалеко.
— Я совсем близко.
Когда Ольга отошла, Михаил спросил у жены:
— Может, мне бросить вторую работу?
— Мужчина должен содержать семью. Я получаю столько же, сколько и ты. Разве тебе не стыдно? Тебе бы только с ребенком играться. А я — везде. Ты не понимаешь элементарных вещей.
— Я хожу в магазины и прачечные не меньше тебя.
— Скажите пожалуйста, «не меньше». Да ты обязан все делать. Понимаешь, все! И перестань. Будешь меня слушаться — будет у нас семья, не будешь — катись на все четыре стороны.
И он понял по ее взгляду, как хорошо она его знала. Она изучила его как учебник, заставляя все рассказывать о себе, и теперь владела им безраздельно, зная все его слабые стороны. И уверился, что будь на его месте любой другой — отношения Клавы с ним были бы такими же. Нельзя быть таким открытым, говорил он себе. У нее каменное сердце, полное отсутствие души, слепое желание диктаторствовать во всем, — если бы только это, но и стремление унизить, помнить любую его оплошность. Зачем ей это, зачем? Я же ничего не хочу, кроме покоя в доме. Подрабатываю, но теперь мы все необходимое приобрели, и я хочу больше времени проводить с ребенком, что же тут плохого? На работе мне спокойней, чем дома.
Михаил долго обдумывал свое нищенское, как ему казалось, положение, бредя по лесу рядом с женой и Оленькой. «Для чего я спорю с ней, почему не могу растворить ее недобрые слова в своей любви к ней? Ведь была же любовь, была! И если я прав, то почему не могу доказать ей свою правоту? Почему не могу отразить выпады Клавы молчанием? А может, я не прав?»
Последняя мысль прошла лишь по касательной к его вниманию, сосредоточенному на нанесенной обиде. «Ведь я интеллигент», — и он ощутил какую-то нерусскость этого слова, насмешливость в его содержании. И понял, что науки, которые он изучал и в школе, и в институте, ничего не давали его личной жизни, что необходимо иметь такие нравственные аксиомы, которые могли бы все поступки и мысли рассортировать, и тогда бы не было ни разводов, ни несчастных семей.
И он твердым шагом подошел к Клаве, обнял ее, прижался к щеке.
— Ты что? — недоуменно глянула она. Улыбка непонимания пробежала по ее лицу. — Для чего при ребенке эти телячьи нежности?
— Я виноват перед тобой.
Он воспринял ее улыбку как желание согласия с ним во всем, как избавление от душевного противоречия.
Но как быстро минули эти счастливые минуты самообмана! На даче, что они снимали, он снова почувствовал, как что-то раздражает ее в нем.
— Зачем с хозяйской дочерью так много говорил? — чуть слышно корила она.
— Зачем сказал, что по совместительству работаешь? Унизил себя этим.
— Чему опять дочь родную учишь?
Эти фразы находили его везде, кололи, и он едва сдерживал себя.
Клава обратилась к дочери:
— Давай папу гномиком звать?
— Давай, — захлопала дочь в ладошки, не понимая сказанного матерью, а Миша впервые заметил, как сильно Оля походила лицом на жену.
— Иди к нам, гномик, — позвала его супруга.
Это слышала и хозяйка, и вся ее семья наверняка улыбалась сейчас. И Михаилу захотелось заорать на жену: «Заткнись, дура».
«Откуда это во мне? — испугался он. — Откуда это в ней?»
