В десятом классе он впервые взял в руки карты. Была зима, каникулы, делать было нечего, и он зашел к Косте Березову (теперь уже не вспомнишь зачем), а у того играли в подкидного дурака на деньги. Карты затянули, понесли, зачеркнули время. (Пустота в сердце, рожденная воспоминанием, все ширилась и ширилась. Прошлое унижение обожгло щеки стыдом, точно морозом.) Он сел играть и проиграл больше, чем у него было с собой, и знал, что у него уже не хватит денег, чтобы расплатиться, но играл и играл, точно сумасшедший, будто и вправду в картах сидит опьяняющий бес. (У, эти мрачные, глубинные минуты!) Хорошо, что играли по маленькой, но все равно набралось двенадцать рублей, а с собой — полтора рубля. Подленько заработали мысли — давно надо было остановиться, подсказывал ему кто-то изнутри, ну что тебе стоило? И в голосе этом звучала трещинка насмешки, позвякивали слова, точно монеты, а он все не мог признаться, что не имеет денег, — ведь это означало признаться в том, что он лгун. Если бы была тогда возможность украсть эти деньги — он бы украл, воровство он бы простил себе — хотя не понимал почему, — а вот обмана в картах и публичного унижения, с ним связанного, он себе простить не мог. И ждал, как окаменевший, мгновенья расплаты, а вокруг уже все смотрели на него, понимая, что он неплатежеспособен, смотрели как на развлечение, после долгой сосредоточенности. И капли пота неожиданно поползли у него по спине как овеществленные секунды ожидания. И тогда он сказал, что нет у него нужных денег, и на вопрос, зачем же играл, ответил, что забыл деньги дома. И он рыскал в своих карманах, а выигравший Серов смотрел на него и улыбался над мучительным, обреченным его поиском. И он помнил слова Серова: «Эх ты, отличничек!» И даже сейчас Андрей хорошо видел перед собой старый стол, покрытый изорванной клеенкой, шаткий стул с высокой спинкой, часы, ростом до потолка, и хрустальные фужеры за стеклом. И он поразился тому, что никаким усилием воли не вытравить из памяти ни единого мига прошлой жизни, — все помнится, всплывает и предъявляет счет.
И тут же вслед за унижением вспоминалось счастливое чувство поглощенности карточной игрой, когда созревший юношеский азарт выходит со всей своей мгновенной яркой радостью, превращаясь в вожделение. Его так явственно пронзило это вспыхнувшее чувство, что в подушечках пальцев он почувствовал обшарпанные рубашки карт. И чем сильнее было вожделение, тем глубже было вновь прихлынувшее чувство унизительной зависимости, миновавшей так давно и мстительно ждавшей своей минуты.
Он вновь взглянул на забытого Серова, и ужас, что того буравят похожие воспоминания, заставил его передернуться. Андрей мучительно искал в чертах бывшего одноклассника хоть слабый намек на то, что Серов все забыл, но каждая черточка лица, каждый мимолетный жест говорили Андрею, что Серов все помнит.
Автобус снова тряхнуло, Андрей переместился влево, потерял равновесие и случайно задел соседку.
— Вы на мне лежите, дядя, — нагло заявила накрашенная дева, у которой он не решился спросить про остановку.
— Вы себе льстите, — зло ответил Андрей.
Сосед его одобрил:
— Крой молодняк, а то совсем распустились. У меня вчера четверо рубль попросили, так дал, голова-то дороже.
— Попался бы ты мне вечером, когда я с компанией, посмотрела бы я на тебя, какой ты остроумный.
— Тоже правильно, — занял соглашательскую позицию сосед.
Андрей инстинктивно повернул голову, как бы обращаясь к Серову за помощью, но не увидел его.
В автобусе началось передвижение. Голос водителя объявил остановку.
— Во, разродился, — прокомментировал комодообразный сосед.
— Вы выходите? — спросили у Андрея.
— Выхожу, — неожиданно для себя ответил он, хотя ему нужно было проехать дальше. Но он не мог вытерпеть это расстояние, зная, что рядом Серов, разбудивший постыдное воспоминание. Верилось, что как только он покинет этот автобус, ему станет спокойно.
Андрей сошел одним из последних и на остановке увидел Серова. Они одновременно устыдились и одновременно отвернулись друг от друга.
Андрей пошел по направлению к магазину, где купил колбасы и масла. Покупки он производил очень медленно. На всякий случай добрался до дома пешком.
Хотелось разрядить накопленную злость.
— Ну, как сегодня на работе? — спросила Ольга, открывая дверь.
Андрей критически осмотрел ее. Жена вопросительно замерла, глядя обиженно. Но и прическа, и цвет платья, и — главное — выражение радости, что он пришел, — все удовлетворило его.
Ее ласковая фигура, такой домашний фартук, который он подарил ей недавно, вмиг развеяли неприятное воспоминание о картах, и уже через десять минут, аккуратно вымыв руки польским мылом так, что ни капли не упало на американскую рубашку, он сидел в уютной кухне и жадно ел вкусно приготовленное мясо с гарниром из картофеля и помидоров. Галстука он за ужином никогда не снимал.
— Ты все-таки не раздумал ехать завтра на дачу? — с затаенной надеждой спросила Ольга.
— Нет, не раздумал, — спокойно ответил Андрей, подавляя поднявшееся раздражение.
