Вспотев дорогой, Петр Иванович с удовольствием выпил стакан газированной воды. До начала работы было еще время, и он решил пройти до завода пешком.
В кабинете он открыл окно. Заходили по комнате невидимые воздушные волны. От свежего воздуха захотелось, чтоб и жизнь стала такой же доброй, свежей, чистой.
Петр Иванович снял пиджак, повесил его на вешалку и любовно расправил. Он носил свои вещи долго — на них ушел труд людей и он уважал этот труд.
Петр Иванович сел за стол и придвинул к себе массивный чернильный прибор, который всегда придавал ему уверенность. Прибор подарили два года назад, и трудно привыкалось к холодной черной поверхности, отчужденно смотревшейся на фоне простой мебели. Но ручка с золотым пером отлично писала, чернила мягко входили в белую неподвижность листа, одушевляя его, делая его как бы частицей пишущего. Стопка бумаги, взмахнув крыльями, легла на стол. Он набрал номер внутреннего телефона. Рабочий день начался.
Иногда Петру Ивановичу казалось, что он хочет сейчас быть ближе к жене и дочери, успокоить их. Но самая потаенная часть его сознания говорила, что он хотел домой, чтоб отвлечься от своих трудностей, а не разделить чужие. Он не привык к жизненным потрясениям, и невозможность вернуть дочь к мужу ощущалась им физически. С завистью думал он о своих сослуживцах, все они казались ему счастливыми.
Он считал себя хорошим мужем. Он не изменял жене и все деньги приносил домой. Он тайно завидовал рассказывающим о своих победах над женщинами, и лицо и слова его при этом выражали легкое неодобрение, за что он заслужил у одних звание семьянина, у других — дурака.
Жену он ревновал и потому старался, чтоб среди его знакомых, вводимых в дом, не было одиноких мужчин. На пляже он злобно смотрел на жену, когда взгляд ее останавливался на молодых, спортивно сложенных мужчинах.
Он надеялся, что найдет выход из создавшегося положения, пытался напрячь мозг, но ощущал в голове водянистую тяжесть.
Ему захотелось, чтобы кто-нибудь пожалел его. «Как далеки люди друг от друга, — подумал он, внутренне съеживаясь. — Живешь с ними рядом, а все равно один. Пока о себе не думаешь, забываешься с ними, а ударит беда — словно один в лесу ночью идешь».
Вскоре он забылся в работе, потому что хотел в ней забыться. И только к концу рабочего дня вспомнил, что нужно ехать к бывшему зятю, — теперь ему казалось, что он бывший, — объясняться, попытаться помирить детей. Ну каких, спрашивается, детей — взрослые уже они люди, черт бы их побрал.
«Почему я? — думал Петр Иванович в метро. — Одна вышла замуж, не спрашивая совета, другая поддержала брак. Теперь я должен брать на себя моральные трудности, связанные с этим делом. За что?»
Хотелось поехать домой и высказать все это, но он знал, что, как только увидит жену и дочь, все слова у него пропадут.
По мере приближения к дому, где жила дочь с чужим ему человеком, странное волнение селилось в нем. Он пытался заставить себя забыть давящие душу мысли, но ничего не получалось, наоборот, мысли становились тяжелей и настырней, они текли ровной полноводной рекой, и невозможно было остановить их.
Петр Иванович трясся в автобусе от метро «Динамо», видел в окно парк, где все случилось, видел гуляющих детей за деревьями и вновь пытался успокоить себя, и вновь из этого ничего не получалось, ибо его мучила мысль, что человек, живший рядом с дочерью, нанес дочери, а значит, и ему оскорбление, которое невозможно ни простить, ни забыть. И закон не предусматривал зятю наказания.
Если бы от Петра Ивановича зависело, жить зятю или не жить, и если бы он был уверен, что никто не узнает о его решении, он выбрал бы смерть этому человеку без душевных колебаний.
Выйдя из автобуса, Петр Иванович пошел медленно, отдаляя встречу.
Его догнал смех. Он понимал, что смех не имел к нему никакого отношения, но он сморщился от чужого смеха. Казалось, стоявшие на остановке люди узнали о его горе и злорадствуют.
Наконец подошел к нужному дому, и сердце дало о себе знать, забилось сильнее, и невидимое препятствие выросло перед ним. И больше всего хотелось повернуть назад, побежать, и невозможность сделать это вылилась в ярость против себя. Всю жизнь он был под каблуком жены, избегая ссор, старался как лучше, и вот вся прежняя жизнь, раньше наполненная осознанным смыслом, превратилась в пустую и ненужную вещь, которую можно выбросить, как истрепанный веник.
Одиночество было единственным чувством в нем, и оно давало направление всем мыслям.
Лифт пришел бесшумно, тихо затворились двери. Казалось, угрюмая, неведомая сила вела его весь день, чтобы посадить в лифт и оставить там навсегда.
Раньше, приезжая в гости к дочери, он любил минуту-другую постоять перед дверью, было приятно слушать голоса дочери и ее мужа, и, подсознательно повинуясь привычке, он остановился перед дверью.
Он долго звонил, с усилием вслушиваясь в тишину за дверью.
Нет, он не вернет дочь этому человеку, не вернет никогда!
И слава богу!
