В ту злополучную ночь Андрей не уснул, а провалился в сон. Ему виделись картины одна страшней другой, и все они были связаны с ночным ужасом. И проснулся он после одной из таких сцен с криком.
Он вспомнил, что у ночного метро кошка перешла дорогу, и его услужливый трусливый мозг нашел в этом причину случившегося.
Вставать не хотелось.
Зачем?
Зачем ему все теперь нужно? Он вспомнил все еще раз, и теперь, при свете дня, его трусость показалась ему еще более обнаженной, чем ночью.
«Во всем, что произошло ночью, виновата жена — не скажи Ольга о своем желании пойти парком к дому, ничего бы не случилось», — подумал он. Но и эту возможность совесть отмела без доказательств. «Я, я, я» — стали стучать молоточки в его теле, «я, я, я» — отвечали им другие молоточки, и уже десятки, а вслед им и сотни молоточков стучали одно и то же, как бы радуясь создаваемой ими какофонии звуков. Однако скоро слух различил в них определенный порядок. И Андрею казалось, что порядок этот продиктован желанием совести отомстить ему за попытку обмана ее, надругательства над ней. Потом молоточки превратились в молотки, и тяжелые их звуки долетели до самых отдаленных закоулков тела, оно показалось ему уже огромным государством, во всех концах которого звучали невообразимые колокола.
Удары слышались отовсюду, и он уже думал, что они летят извне, так их было много и таким могучим было их воздействие, и он закрыл уши в надежде избавиться от них, но они не утихали. Краешком сознания, не порабощенным этими ударами, он заметил, что теперь звуки направлялись к сердцу, чтобы остановить его работу.
Андрей вскочил, и гром молотов прекратился. Он стоял перед диваном, со лба и по спине его текли ручьи омерзительного пота. Он выпрямил спину и тут же почувствовал прикосновение мокрой, как после ливня, рубашки, которую не снял вчера. Очнулось тщеславие и заговорило: я не убежал, я не струсил, я знал, что ничего ужасного не случилось и не случится, и потому я так достойно и так тихо вел себя, я ни в чем не люблю суеты, я хозяин своих поступков.
Его прежнее поведение стало вновь ему невыносимо, теперь, когда унизили честь его женщины на его глазах и он не мог прекратить это унижение из-за страха, что он — такой необыкновенный, такой единственный — может исчезнуть из жизни, уйти навсегда. Как это — навсегда? И теперь это не укладывалось в его голове — как это: он — и вдруг может уйти из жизни, уйти — какое легкомысленное, легкое это слово «уйти». «Какие странные слова, какие маленькие слова», — думал он. Он хотел оправдаться сейчас перед собой и не мог. Ему было нелепо думать, что слово «смерть» — не призрак, не образ, не метафора — а настоящее, что могло убить его «я». Даже и теперь холод пронзил его от мысли, что он мог умереть. Но теперь-то он жил, жил, и эта жизнь совсем не радовала его и была в тягость ему. Она его тяготила, как ничто еще не тяготило его, он даже не мог ни с чем сравнить случившееся. Если бы можно было сравнить — было бы легче. Но он анализировал, значит, уже в какой-то степени примеривал к себе.
Время не задевало его своим течением.
Хлопнула дверь, и Андрей ощутил уход жены. Ее появление ничего не всколыхнуло в нем, ни одна струна души не ответила на ее шаги — так он был сосредоточен на своих мыслях. Он только механически отмечал все это время ее громкие движения за стеной и понял, что она собирает вещи. Но ему было все равно. Она затихала, и он представлял, что она обдумывает, все ли взяла. Ему в какой-то миг захотелось, чтобы она вошла к нему, расспросила бы его о страданиях, посочувствовала бы ему, прижала бы к себе его голову. И, возмечтав об этом, раз это представив, он, разговаривая сам с собой, уже требовательно ждал от Ольги проявления сострадания, любви.
А жена ушла, хлопнув дверью.
Теперешнее состояние Андрея говорило, что сделала она это сознательно, зло, чтобы возбудить в нем головную боль. Захотелось позвонить матери — уж она-то поймет его правильно. Он представил, как Ольга рассказывает Марии Ильиничне, почему она ушла от него, и ему хотелось догнать ее, убить, только бы она молчала и не поведала никому о его позоре.
Но мысль о смерти Ольги повлекла за собой другую мысль — уйти из жизни самому. Да, да, пусть тут поживут без него, без его диссертации, без его будущего, в лучах которого они все хотели купаться. Нет уж, дудки, они всю жизнь будут лить слезы, страдать, а его не будет. Тогда-то они поймут, как были не правы во всем. О, они поймут всю свою злобу, всю ничтожность, его смерть на все откроет им глаза. Какая в мире наступит тишина после его ухода, какая пустота. И в эту пустоту их всех затянет, и все они сразу же станут несчастными, одинокими. Пусть, пусть, пусть — так им и надо!
Эти сладкие мечты были как теплое одеяло в холодный зимний день.
