Мелкую Уизли волновал только Поттер, она трещала о нём без конца так громко, что я чётко слышал каждое её вожделенное лепетание. Долгопупс, похоже, собирался жениться на профессоре Стебль, судя по тому, сколько времени он торчал в теплицах. Симус и Дин бесконечно притесняли детей со Слизерина, видимо находя в этом какую-то извращённую отдушину. Чёртовы животные. А Лавгуд… Она, пожалуй, и сама могла дать фору Грейнджер в умении мастерски сходить с ума.
Ебучий набор чемпионов. Как только эти недоумки умудрились спасти мир?
Надежды на здравомыслие подавал только Поттер. Поэтому я так и боялся его приезда. И, сука, не зря. После той хуйни, что сегодня натворила Грейнджер, можно было засекать время до того момента, когда золотой мальчик что-нибудь предпримет и вставит нам не просто палку в колёса, а обрушит на нашу хилую колесницу громадное бревно. Перерубит на корню наши попытки спасти Гермиону и всё сделает по-своему. По правильному, блять.
Вот только это убьёт её. И меня заодно, до кучи.
Но шанс на успех всё же был. Мой семейный колдомедик приедет в аккурат после рождественского бала. А значит, оставалось только молиться, чтобы выдержки Поттера хватило на дней пять. Или ненасытности мелкой Уизли в постели — это, наверное, единственное, что сможет удержать недогероя от действий. Хоть в чём-то рыжая девчонка будет полезной. Я даже подумывал о том, чтобы на досуге подлить ей афродизиака и обеспечить Поттеру великолепную ночь, но вряд ли у меня получится сделать это незаметно.
Омрачало наш план только одно: мистер Крейг не сможет вылечить Грейнджер, если мы не узнаем о проклятье хоть что-нибудь. Поэтому мы все силы вкладывали в то, чтобы открыть амулет Сэма. Он, сука, носил его на груди и запечатал чем-то мощным не просто так. Там наверняка должно быть что-то стоящее.
— Опять ничего? — спросил я у Дафны, пока та размахивала палочкой над золотым украшением, сидя на диване.
Она сжала губы и покачала головой, прекращая шептать заклинание.
— Я думаю, что Сэм запечатал его кровью.
— И что, мне идти раскапывать его могилу? — я приподнял бровь на ответный многозначительный взгляд Дафны и опустился в кресло.
— Уже поздно, — хмыкнул Блейз. — Его кровь наверняка свернулась.
— О, блять! Спасибо за урок анатомии.
Я закатил глаза и взял с тумбочки стакан воды. Полез в карман брюк, доставая оттуда небольшой бутылёк с успокоительным, и отмерил пару капель, стряхивая их в жидкость. Блейз внимательно следил за моими действиями, ещё больше выводя меня из себя. Ума не приложу, как ему доказать, что мои руки больше не потянутся к наркотикам и уж тем более что я не собираюсь становиться торчком, вечно сидящим на расслабляющих настойках. Меня тошнило от одной мысли о подобной перспективе.
Две капли три раза в день — этого вполне достаточно, чтобы сохранять ясность рассудка и не свихнуться рядом с чокнутой Грейнджер. Держать сознание в небольшом холодке, чтобы мозг продолжал соображать, а не захлебнулся в жгучих разрушающих чувствах, что переполняли меня. Их было слишком дохуя.
Заскоки Грейнджер реально, блять, забирали все мои силы. Не быть рядом — невыносимо, но каждая минута с ней была тяжёлой и чертовски болезненной. Заставляла сердце сжиматься, а кадык дёргаться, пока я проглатывал очередной комок горечи, застрявший в горле.
Я чувствовал себя беспомощным зверьком, которого выкинуло в жерло вулкана. Приходилось кое-как балансировать на небольшой деревяшке, подстраиваясь под волны бушующей раскалённой лавы, которой сполна одаривала меня Грейнджер, даже не осознавая этого. Но до этого момента у меня кое-как получалось оставаться на плаву.
Я, кажется, люблю тебя.
Как удар под дых.
И я сгорел.
В тот же самый миг, стоило ей произнести запретные слова.
Гермиона собственноручно выбила мне опору из-под ног и столкнула в огненную магму, прямо в ад. А сама съебалась в сады Эдема, будучи окончательно захваченной эйфорией.
Это было жестоко. Настолько, блять, что я, не помня себя от накрывшей радости вперемешку со злобой, принялся вколачиваться в её обмякшее тело. И пока руки грубо хватали её, пытаясь отомстить за причинённую боль, разум ликовал, вынуждая губы шептать то, что порочным осадком сидело где-то глубоко внутри.
Да. Я полюбил её.
Мою Гермиону, что приносила солёные супчики и мягкие подушки, чтобы такому бухому ублюдку, как я, было удобнее спать в её гостиной. Ту Гермиону, которая вздёргивала раздражающий подбородок, пытаясь доказать мне какую-то херню. Её снисходительную улыбку и тёплый взгляд в те моменты, когда она должна была поливать меня ядом.
Настоящую Гермиону, ту, что, наверное, до сих пор сидела где-то внутри этой спятившей наркоманки. И иногда я подмечал её сквозь призму датурного сумасшествия. Но после приёма Розовой смерти она испарилась. Бесследно исчезла, оставив меня наедине со своей оболочкой, о которой мне мало того что приходилось заботиться, так ещё и заниматься с ней сексом.
