Но Боже упаси кого-нибудь отпустить скабрезность относительно ног или иной прелестной принадлежности Сэлли, когда в парикмахерскую Клип Джоинт заходил Лестер Пратт, а делал он это не реже чем раз в три недели, чтобы не допускать беспорядка в своей по военному аккуратной прическе. Всем до единого в городе, из тех, кто вообще об этом задумывался, было ясно, что он безоговорочно верит в целомудрие Сэлли и спорить с человеком такого сложения, как Лестер Пратт, не стоило. Он был вполне доброжелательным и любезным малым, но во всем, что касалось Бога и Сэлли, оставался непреклонно серьезен. Лестер был из тех, кто при случае вырвет руки-ноги остряков откуда они растут и поменяет местами.
У Лестера с Сэлли частенько случались свидания с проявлениями горячей любви и глубокой привязанности, но до высшей точки взаимопонимания никогда не доходило, поэтому Лестер возвращался домой переполненный душевным и плотским трепетом, в мечтах о той, недалекой уже ночи, когда ему не придется этот трепет унимать в самый неподходящий момент. Он боялся только не потопить любимую в своих столь долго сдерживаемых излияниях, когда это в самом деле произойдет.
Сэлли тоже с нетерпением ожидала свадьбы и естественного завершения сексуального влечения; правда, в последние дни объятия Лестера уже не производили на нее столь сильного впечатления. Она обдумывала, не рассказать ли жениху о деревяшке со Святой Земли, купленной в магазине Нужные Вещи и содержащей столь чудесные свойства, но в конце концов решила этого не делать. Нужно бы, конечно. Чудесами необходимо делиться. Большой грех оставлять их лишь для себя. Но она была удивлена (и даже несколько испугана) чувством ревностного обладания, рождавшегося всякий раз, когда возникало желание рассказать об удивительном приобретении Лестеру и тем более разрешить подержать его в руках.
- Нет! - закричал детский сердитый голосок, когда она впервые об этом задумалась. - Нет, это твое! Для него это не будет иметь такого значения, как для тебя! Не может!
Настанет день, когда она поделится с ним своим сокровищем, так же как и своим телом, но ни для того, ни для другого время еще не пришло.
Этот жаркий октябрьский день принадлежал только ей. На школьной стоянке машин было мало, и одной из них, самой новой и красивой, был "мустанг" Лестера. Она постоянно мучилась со своей собственной машиной - все время что-то выходило из строя в ходовой части - но проблема разрешалась легко. Когда она сегодня утром позвонила Лесу и попросила снова одолжить ей машину (только накануне днем вернула после шестидневного пользования), он сразу согласился подогнать ей "мустанга". Обратно он может и пробежаться, сказал Лестер, все равно они с ребятами решили сегодня поиграть в футбол. Она догадывалась, что он отдал бы ей машину, даже если бы она ему была нужна, и это казалось вполне естественным. Она была странным образом убеждена, скорее интуитивно, чем по опыту, что Лестер прыгнул бы через горящий обруч, если бы только она приказала, и такое безрассудное обожание вызывало наивную уверенность в своей неотразимости. Лес поклонялся ей, они оба поклонялись Богу; все было так, как должно быть и будет всегда, и вовеки веков, аминь.
Сэлли села за руль "мустанга" и, повернувшись, чтобы положить сумочку, заметила что-то белое, торчащее из-под сидения. Это что-то было похоже на конверт.
Сэлли наклонилась и подняла его, думая, как странно обнаружить нечто подобное в "мустанге". Лес содержал машину в такой же чистоте и порядке, как свою собственную персону. На конверте было написано всего два слова, но они вызвали у Сэлли Рэтклифф весьма неприятное ощущение. "Любовь моя" - вот что было написано размашистым почерком. Женским почерком.
Она перевернула конверт. На обратной стороне никакого текста не обнаружила, а конверт был запечатан.
"Любовь моя?" - спросила себя Сэлли и вдруг поняла, что сидит в машине Лестера, с закрытыми окнами и потеет как нервнобольная. Сэлли включила мотор, опустила оконное стекло со своей стороны и перегнулась через соседнее сидение, чтобы приоткрыть второе окно.
На нее повеяло слабым запахом духов. Если так, то духи не ее. Она не пользовалась ни парфюмерией, ни косметикой, во-первых, потому, что ее религия считала эти предметы орудием дьявола, а во-вторых, потому, что в них не нуждалась.
И все же это были не духи. Аромат издавали последние осенние цветы на кустах жимолости, растущих вдоль забора вокруг школьной спортивной площадки. "Любовь моя?" - повторила Сэлли, глядя на конверт. Конверт отказывался отвечать на вопрос. Лежал себе преспокойно в руке и молчал.
Сэлли перехватила его за уголок и потрясла. Внутри находился листок бумаги, один, как ей показалось, и что-то еще. Может быть, фотография.
Она протянула руку с конвертом ближе к ветровому стеклу, чтобы посмотреть на просвет, но ничего не поучилось, солнце светило с другой стороны. Виднелся только светлый прямоугольник - вероятно, письмо - и более темный, по всей видимости, фотография от
(любимой)
той, которая послала Лесу это письмо.
