Необратимость полностью

Это то, на что я надеялся. Потому что, хотя я и не умею выражать свои мысли словами, я умею читать людей — и в первую очередь ее. Я видел, как ее пальцы скользят по белым стенам этого места, как ее ладонь задерживается там, словно она наполовину ожидает ответа с другой стороны. Как будто поверхность — это одновременно и враг, и друг.

Когда стена начинает поддаваться, я отступаю и предоставляю ей решать, хочет ли она продолжать без меня. Она уже набрала обороты, и я минуту наблюдаю за тем, как она фыркает и рычит, обретая второе дыхание, которое заставляет ее бить сильнее.

Черт, как же это сексуально.

В столовой на ящике стоит коробка с бутылками воды, и я иду за ними, чтобы взять по одной для каждого из нас.

Пока я там, у нее происходит прорыв.

В буквальном смысле.

Кувалда пробивает стену, после чего огромный кусок штукатурки падает на пол возле моих ног, разбиваясь на куски. Теперь там щель размером с ребенка.

Почти готово.

Она продолжает. Дыра растет, пока не становится достаточно широкой, чтобы в нее пролезть. Звуки трескающегося дерева, ломающейся штукатурки и ее рычание, вызванное прилагаемыми усилиями, эхом разносятся по пространству. В любую минуту я ожидаю увидеть, как грива волос, покрытых белой штукатуркой, триумфально выходит из отверстия и присоединяется ко мне на другой стороне.

Но ее рычание превращается в нечто большее. Что-то более тяжелое.

Ее удары замедляются, дыхание сбивается. Кувалда выскальзывает из ее пальцев и с тяжелым стуком падает на пол. Пыль повисает в воздухе, как облако, и я смотрю в отверстие в стене как раз вовремя, чтобы увидеть, как она ломается.

Черт.

Я хмурюсь, заглядывая в неровную щель.

— Пчелка?

Ее глаза наполняются слезами, которые проливаются и смачивают кончики ее волос. Она стоит там, ее плечи дрожат, руки прижаты к коленям, и она смотрит на меня так, будто никогда раньше меня не видела.

— Привет, — шепчу я с другой стороны.

Она качает головой. Прикрывает рот рукой.

У нее вырывается всхлипывание.

Я, не раздумывая, шагаю через проем, сокращая расстояние между нами.

Когда ее колени подгибаются, я ловлю ее, она прижимается и рыдает у меня на груди. Я заключаю ее у крепкие объятия, одной рукой поддерживая за плечи, другой прижимая к себе ее голову, и она, наконец, выплескивает все это. Я чувствую, как ее грудь поднимается и опускается резкими толчками, когда эмоции вырываются наружу, словно прорвав стену, груз которой она несла в течение нескольких лет.

Мне больно смотреть на это, но я знаю, что она выстоит.

Она освободится.

Эверли поднимает глаза, пока я обнимаю ее, и сквозь слезы прорываются сдавленные слова.

— Я не думала, что это будет так.

— Как? — спрашиваю я, убирая с ее лица прядь волос, покрытых штукатуркой.

— Как будто я снова могу дышать. — Ее голос дрожит, но в нем что-то есть — надежда просачивается сквозь трещины. Слова льются потоком, годы молчания и заточения срываются с ее губ. — Я сидела там, — задыхается она, указывая на стену. — Смотрела на нее и мечтала о том, что находится по ту сторону. Хотела просто пройти сквозь нее. Но я не могла. Не могла.

Я притягиваю ее ближе, прижимаю к своей груди. Она не столько ломается, сколько отпускает все, растворяясь во мне, словно наконец-то почувствовала себя в безопасности.

Ее голос дрожит.

— И когда ты был там, когда я знала, что ты в соседней камере… — Она издает прерывистый смешок, дрожащий и болезненный. — Мне хотелось кричать. Я хотела разнести все это проклятое место на части. Но я этого не делала. Я просто… сидела там. Я позволяла ему побеждать, день за днем, год за годом.

— Нет, — резко говорю я, хватая ее за лицо и заставляя встретиться со мной взглядом. — Ты выживала. Ты боролась так, как он не мог видеть. Ты пережила его, Эверли. Ты здесь сейчас, потому что ты сильнее, чем он когда-либо был.

Отчаянно кивая, она вцепляется в мою рубашку, и с ее губ срывается еще больше смеха. Улыбка вырывается на свободу, как с трудом одержанная победа.

— Я так долго сдерживалась.

— А теперь ты даешь волю чувствам, — бормочу я ей в волосы. — Все кончено.

Ее слезы пропитывают мою рубашку, но я чувствую ее ровное дыхание, чувствую, как уходит напряжение из ее тела. Руки крепко обнимают меня, и она шепчет в ответ, словно обещает.

— Все кончено.

Когда она наконец отстраняется, ее лицо залито слезами и покрыто пылью, но глаза… Они живые, мерцают чем-то свирепым и неукротимым. Она вытирает щеки и оглядывается на зияющую дыру в стене.

— Я думала, что разрушить ее — это уже достижение, — говорит она, ее голос мягкий, ровный. — Но это больше. Намного.

Я прижимаюсь лбом к ее лбу и улыбаюсь.

— Да, черт возьми, это так.

Она наклоняется и целует меня — глубоко, крепко и безжалостно. А когда она отстраняется, ее взгляд задерживается на обломках позади нас. Она смотрит на них так, словно стена не просто сломана — она исчезла.

А на ее месте появилась дверь.