Наши жизни, сплетенные воедино двумя камерами. Лишенные света. Обреченные на один и тот же конец.
— Хорошо. — В голосе Эверли звучит та же твердая убежденность, что и у моей сестры. — Потому что ты чего-то стоишь. Ты стоишь гораздо большего, чем думаешь.
— Да. — Я улыбаюсь. — Вы двое во многом похожи.
Она размышляет над этим несколько минут, а ее неизбежный вопрос таится в тени.
— Почему твоя мать была так жестока с тобой? Какое у нее могло быть оправдание?
— Это из-за того, каким образом я появился на свет, — говорю я ей, поскольку больше нет причин скрывать. — Я был постоянным, непреходящим символом всего, что шло не так.
— Это как-то связано с твоим отцом?
— Это имело к нему самое непосредственное отношение. — Валун продолжает катиться. Набирает скорость. Срывается с обрыва.
— Он был плохим человеком?
— Он был насильником, Эверли.
Тишина.
Секунды за секундами пустого воздуха.
И наконец:
— Айзек… Я не знаю, что…
— Что есть, то есть, Пчелка. Ты не должна ничего говорить. — Что можно сказать о человеке, который посвятил свою жизнь насилию? Который получал от этого удовольствие.
— Ты знал его?
— Только по имени. Судебные отчеты. Обвинительные приговоры. Он покончил с собой в тюрьме, отбывая наказание по тридцати пунктам обвинения в сексуальном насилии. Несомненно, жертв было больше, но это все, что они смогли доказать. — Я не говорю ей, что он был так печально известен, что, если бы я назвал его имя, она бы, скорее всего, его вспомнила. Я отказываюсь наделять властью это имя.
Я всегда представлял себе, что он отбывает вечное наказание, поедаемый личинками в адских ямах.
Его наследие должно уйти вместе с ним.
Когда я смотрю на цепь, приковывающую меня к полу, от меня не ускользает сходство с моими чувствами к человеку, который заставил меня прийти в этот мир. С той стороны стены нет ответа, да я его и не жду.
Я бы предпочел, чтобы его не было.
Мои ладони мокрые, затылок липкий. Но плитка холодная, даже сквозь джинсы. В этом месте всегда чертовски холодно, так что я не думаю, что дело в температуре воздуха. Скорее…
Впервые я произнес все это вслух. Таннер выяснил это, покопавшись, как это делают детективы, но, кроме краткого подтверждения, что ублюдок мертв, он оставил эту тему в покое.
Кроме него, были моя мать, отчим — который относился ко мне равнодушно, пока я не создавал проблем для семьи, — и Сара.
Теперь, когда я рассказал об этом, я чувствую… пустоту. Такую же, как в этой комнате.
— Поначалу я даже не знал, кто он такой, пока мама не сочла нужным объяснить, что со мной не так.
— Это ужасно. Ни один ребенок не должен проходить через это.
— Не должен. Но такова жизнь. Это игра в кости, и некоторым людям выпадают дерьмовые карты.
День, когда до меня наконец дошло, запечатлелся в моей памяти так, будто это случилось вчера. Меня впервые отстранили от занятий в школе за драку, и моя мать была в ярости. В отместку она дала мне понять, как сильно я разрушил ее жизнь. Какой ошибкой я был.
Раньше, когда я спрашивал о своем отце, она уклонялась от ответа.
Но не в тот день.
В тот день она привела меня в свою комнату, открыла самый нижний ящик комода, где были спрятаны улики, и разложила их на кровати. Судебные отчеты. Показания женщин, которые выступали в суде, когда он наконец предстал перед судом.
Фотографии…
Я слишком похож на него, чтобы она могла забыть об этом.
Когда я спросил ее, почему она вообще меня оставила, она объяснила, что была молода и наивна и думала, что так и должно быть. Ее семья была религиозной, они воспитывали ее в вере в святость жизни и говорили ей, что все происходит не просто так. В то время она была на грани срыва, пытаясь найти хоть что-то, во что можно было бы поверить, поэтому она убедила себя в том, что зачатие ребенка — новая жизнь, чистый лист — является символом искупления.
Затем ее семья решила, что иногда плохие вещи случаются из-за скрытого греха, и они отвергли ее.
А я остался.
Мы застряли друг с другом.
В довершение всего, меня было нелегко растить, и я никогда не оправдывал ее ожиданий. Со временем я стал символом события, которое разрушило ее жизнь. Плохое решение, из-за которого она оказалась не в том месте и не в то время.
Грех.
Она была океаном посттравматического стрессового расстройства и разрушенных мечтаний, а мое присутствие — токсичным нефтяным пятном. Мы не сочетались, и в детстве у меня не было ни единого шанса.
— Ну… — Я снова закрываю глаза и нажимаю пальцами на болевые точки прямо над бровями. — Теперь, когда я сбросил все свои…
— Это не передается генетически. Такое зло. Я в это не верю.
Меня не должно удивлять, что она так легко вскрыла страх, который преследовал меня всю жизнь, у меня такое чувство, словно она порылась в давно заархивированных файлах моего мозга.
— Хорошо.
— Я просто хотела убедиться, что ты знаешь.
Верю ли я в это — совсем другая история. Зависит от дня.
— Спасибо.