Закрыла глаза, отдаваясь надорванной нежности его рук, позволяя себе утонуть в его голосе, обволакивающем и в то же время таком сломанном.
Почему он говорит так, будто для него действительно что-то имело значение? Почему дразнит этими признаниями? Мы же оба знаем, что это ложь. Именно так она обычно и звучит – как самая хрупкая надежда, которую страшно разбить неосторожным прикосновением. Только слушать, закрыв глаза, не умея и не имея сил не верить.
Он дрожит, и я чувствую эту дрожь, она передалась мне в его словах, в его прикосновениях. Вздрогнула, когда коснулся губами уха. Слишком нежно, но невероятно чувственно. Так мог только он - вложить даже в невинные движения настолько откровенный смысл.
Молча кивнуть ему и последовать за ним в квартиру. На каком-то странном автомате пройти в комнату и остановиться посреди нее, оглядываясь вокруг себя. Местами ободранные бежевые обои в полоску, диван, кресло, стол и телевизор, зашторенные окна, которые давно не открывали, и в комнате невозможно дышать. Мадан открыл окно и обернулся ко мне.
- Мне в душ надо, - почему-то только сейчас поняла, в каком виде он вытащил меня оттуда. Только после того, когда он внимательно осмотрел меня снизу вверх, сев на диван.
Мадан указал кивком в сторону ванной, и я прошмыгнула туда, испытывая навязчивое желание снять с себя это порванное платье, смыть с волос затхлый запах старого мешка.
Пока раздевалась, пиликнул телефон. Сообщение от Ани.
"Мне звонил твой отец. Меня просто достал звонками твой брат. Я сообразила сказать им, что ты у меня, просто спишь, а телефон выключила. Где ты, Нар? Просто скажи, что ты жива".
"Я жива. Всё хорошо. Не волнуйся. Моя умничка. Я у тебя с ночевкой".
"Нар, мои поздравления Гранту! Наконец решилась?"
"Спокойной ночи, Ань!"
Затем набрала маму.
- Мам, что такое? - сонным голосом, нарочно громко зевнув, - Вы что Ане праздник портите звонками своими?
- А почему ты телефон выключила? Написала бы мне, что засыпаешь, чтобы не дергали тебя. Ты в гости поехала, или тебе дома не спалось?
- Мам, я с Грантом полночи разговаривала. Я сама не поняла, как отключилась. Скажи Артуру, пусть не достает больше Аню. Мне ж неудобно перед ней. Я завтра вечером приеду, хорошо?
- Как вечером? Папа вон ругается, говорит, отпустил на свою голову.
- Ну, мам, Аня ж улетает потом. Мы завтра всех гостей выпроводим и вдвоем с ней останемся.
- Как обратно добираться будешь?
- Если Артур к этому времени уедет, то я Мадану позвоню. Хорошо?
Я не знаю, сколько просидела под горячими струями душа, яростно растираясь мочалкой, пытаясь смыть следы своего страха с кожи. Только мне казалось, что напрасно, что им пропиталась даже кровь. И поэтому я не могла унять дрожь. Тот самый холод, от которого колотило тело, не исчезал, какой бы горячей ни была вода.
Я поставил чайник и сделал ей чай. Так, как она раньше любила пить, сладкий и не очень крепкий.
Наверное, я нервничал. Впервые с нашей первой встречи я стал нервничать, потому что у меня начало не получаться...потому что взгляд её откинул сразу назад в прошлое, где я никогда не мог сделать ей больно. Даже словами. Она всегда казалась мне какой-то особенно хрупкой, чистой, возвышенной что ли. И я всегда понимал, что недостоин её. Нет, в том возрасте мало о чем задумываешься, и будущее кажется светлым и радужным, и горы сворачивать хочется...особенно ради нее. Но я никогда не был одного уровня с ней.
Сколько женщин у меня было...даже когда она со мной была и после. Иным с ними был, напористым и наглым самцом, а с ней не мог никогда вот так. В ступор впадал из-за взгляда и нежного "нет...пожалуйста...нет". Черт...возможно, потому что у многих это пресловутое "нет" всегда было тем самым женским завуалированным "да". А у нее оно было настоящим, да и я знал, чем это может для нее закончиться.
Прислушался к звуку льющейся воды и бросил взгляд на часы. Чай давно остыл.
- Найса, я чай приготовил. Выходи. На двери футболка моя. Надень и выходи.
Подошел к двери и прислушался. Вода просто так льется, она не моется.
- Эй, мышка, чай остыл. Я заново чайник поставил. До дыр сотрешься там мочалкой.
Она не ответила, а я повернул ручку двери.
- Прикройся, я вхожу.
Распахнул настежь и застыл на пороге. Сидит на бортике ванной, и по щекам слезы катятся. Босыми ногами едва коврика достает.
Помню, когда-то давно из-за очередного всплеска ненависти её одноклассников после уроков в школьном туалете грязь на форме застирывала и вот так же беззвучно плакала. Я тогда в женский туалет зашел и ...черт, не знаю, мне кажется, именно в тот день понял, что люблю ее. Потому что обняла меня, телом всем, прижалась, плачет и, захлебываясь слезами, шепчет:
«За что? Почему они со мной так? Я же такая, как они...я ничего плохого им не сделала.»
Первый раз тогда поцеловал ее. Само собой произошло, слезы вытирал сначала пальцами, а потом губы сами рот её нашли.
Вот такая она сейчас на этом бортике сидела: маленькая, растерянная. Моя мышка.
