Помню, лежу я в палате, народу много, раненых тогда было больше, чем койко-мест, и на полу лежали, и на подоконнике, меня на каталке пристроили, как фон-барона. Потом потихоньку рассосалось. А однажды я проснулся, а у меня на каталке букет полевых цветов и книга, «Старьевщица» эта. А в книге записка от той девочки из подвала…
Что было в записке, Гриша рассказывать не стал. Утер глаза рукавом и отвернулся. «Буханка» давно уже стояла у двора Ясенецких.
– Вот такая история, – закончил Гриша. – Слава богу, детки выжили. Их потом в Ростов отвезли. Теперь какая-то бандеровка воет, что их похитили. Ага, похитили – у детоубийц. Так что руки не жалко. Лучше руку потерять, зато детки-то живы. Ладно, хозяйка, приехали. Выгружайтесь, а я в госпиталь. Если Григорьевич скажет за вами подъехать, я вернусь…
Дома, разогревая еду для Вовки, Надежда вспомнила о своем ночном решении. Рука сама потянулась к стопке с письмами, но сначала Надежда всё-таки налила сыну тарелку ароматного борща, отрезала хлеба, проследила за тем, чтобы он начал есть и лишь потом принялась за чтение.
Это письмо было написано ровным, разборчивым почерком уверенного в себе человека, что было несколько странно – писавший был коллегой Владимира Григорьевича, и Надежда, зная, какой почерк у ее мужа и его собратьев по профессии, была приятно удивлена.