— Тот, кто показал, что другие не похожи на тебя, скорее всего остался непонятым.
— Тот, кто расширил твой кругозор, явно не вписался в картину мира.
— Тот, кто научил, что врать не стоит, возможно, обманул тебя. И, наверное, не один раз.
— Тот, кто научил тебя терпению, скорее всего был нетерпелив. Или, возможно, даже невыносим.
— Тот, кто стал зеркалом твоих изъянов, скорее всего тебе не понравился.
Бесполезно спрашивать: «Почему?», ибо любое чужое «почему» может показаться тебе недостаточно весомым. Но каждый из нас выживает, как умеет. Для кого-то ты, сам того не желая, станешь жестоким учителем. И тут остаётся сочувственно относиться к пределам своих и чужих возможностей, ибо всё меняется. И ненависть снова становится любовью, соединяя навсегда где-то в глубине, несмотря на разные пути и биографии. Начинаю строить планы и не откладывать в долгий ящик на «потом».
Любящая душа всегда нараспашку, а потому открыта для ударов тех, чьё сердце пребывает во мраке ненависти и зависти. Любящий видит в других любовь, завистливый — зависть, злодей — зло, грешный — грех, а ханжа, у которого бревна в обоих глазах, — соломинку у других выискивает. Низкие люди всегда стараются возвыситься над другими за счёт принижения чужих достоинств, грязные — выпачкать в своей грязи тех, кто светит. И все осуждают в других именно то, что есть в самом себе. Осудить легко, тут много ума не надо. Свои недостатки, которые мы видим в других, сразу бросаются в глаза. Вот увидеть в другом свет… на это уже нужна мудрость. Вспоминаю слова абхазского писателя и драматурга К. Ломиа: «В чужом глазу соринку заметят, а в своем бревна не увидят». Так было и у нас с тобой…
Сулиме пришла, потом напишу».
— Что у тебя есть покушать? — первое, что она сказала, как только я открыла дверь, и прошла на кухню. Без всякого стеснения она открыла холодильник в поисках еды. Сажусь за стол и наблюдаю за ней: бледно-розовый хиджаб покрывает её голову, скрывая каштановые кудри, и раскрывает милое овальное личико девушки. Её лицо озаряет улыбка — всегда, несмотря на боль, которую она перенесла в своей жизни. Огонёк в глазах давным-давно погас, но улыбаться всем ненастьям, поддержать и помочь она могла всегда. Мне искренне хотелось, чтобы огонёк в её глазах горел ярко и всегда, а не только при виде детей, еды и подарков, которые дарят ей или она.
— Тирамису? — она достаёт термос с покрытым сверху какао тирамису и смотрит на меня. — Купила или сделала?
— Сделала, но не думаю, что получилось.
— Почему? — открывает крышку и принюхивается. — По-моему получилось, выглядит хорошо.
— Лишь ты можешь решить, получилось или нет, по запаху, — смеюсь. Сулиме берёт ложку и пробует.
— М-м-м, — протягивает она, закрыв глаза, словно в наслаждении. — Вкусно.
— Да ладно? — встаю и беру ложку. — Ну-ка, дай попробую.
— Только немного, — отодвигая в сторону и пряча, говорит она. Вновь начинаю смеяться над подругой.
— Мне много и нельзя, — пожимаю плечами, — ты же знаешь, что мне аллергию даёт много сладкого.
— Давай ложку, — даю ей чайную ложку, и она черпает с тирамису немного, чтобы дать мне bпопробовать.
— Действительно вкусно.
— А я что говорила?
— Неплохо для первого раза. А я думала, что не получится.
— Тебе нужно чаще готовить сладости, и будет всё получаться.
— Да, знаю, просто готовить не для кого.
— Как это не для кого? — возмущённо смотрит Сулиме с полным ртом тирамису. Смотрю на термос — уже половина съедена, осталась одна нижняя полоска. — А я? Я из-за твоей вкусноты из города Моря в Серые улицы переехала, а ты, — надула губки и наигранно обиделась.
— Ути, — смеюсь, — моя сладкая. Ну не обижайся, а я тебе чичилаки сделаю.
— Правда? — в карих глазах загорелся огонёк.
— Правда, правда.
— А ты умеешь разве?
— Да, там практически нечего уметь. Готовится очень просто и легко, — пожимаю плечами.
— Тогда сегодня сделаешь? — это скорее был даже не вопрос, а утверждение.
— Хорошо.
«Накупила альбом для рисования, краски, кисточки и всё прочее, кроме мольберта. Взяла в ипотеку квартиру с большими окнами в центре. Всегда мечтала о доме с большими окнами, а получила квартиру (пока).
