«Всё-таки я текстоверт — мне легче излить всю душу на белые листы, чем сказать всё вслух. Лишь с некоторыми людьми могу говорить о том, что на душе. С остальными предпочитаю молчать или переписываться. Знаешь, даже если бы ты пришёл тогда и сел ко мне за стол, внутри меня перевернулись бы все воды и начал колыхать океан, но снаружи я оставалась бы непоколебима, и даже глаза не сумели бы выдать моего внутреннего состояния… Я была бы молчалива, сдержанна, и это было бы не из-за гордости, а из-за моей натуры. Я не способна говорить о своих чувствах даже тебе, самому близкому и родному человеку. Ты бы даже не выслушал. Каждый раз, когда я желала раскрыть тебе душу, ты не слушал меня и не слышал никогда. Я знала это и чувствовала».
Звонок в дверь заставляет вздрогнуть и удивиться. «Кто бы это мог быть?». Подхожу к двери и смотрю в дверной глазок, с удивлением открываю дверь.
— Ты думала так просто уйти? — спрашивает кареглазая женщина. Седина давно затронула её темно-каштановые волосы, кто знает, из-за возраста ли это или из-за меня. Улыбаюсь и пропускаю в квартиру.
— Привет, мам.
***
— Твой брат, когда узнал, что ты приехала, был безумно рад, — она достаёт из белого целлофанового пакета торт, яблочный сок и чернику.
— О-о, черника! — восторженно восклицаю я при виде любимой ягоды. Подхожу к кухонному гарнитуру и включаю электронный чайник.
— Но почему ты не проведала нас? — слышу позади себя вопрос.
— Я не так давно приехала и собиралась заехать, — достаю чашки с тарелочкой и тарелки для Панчо. — Не знала, что этот торт всё ещё продают, — раскладываю приборы на стол. Мама уже положила сок и торт.
— Я тоже. Давно не видела его в продаже, а тут захожу в магазин и вижу, думаю, дай возьму, обрадую. Я же помню, как ты любила в детстве этот торт.
— Да, а ещё этот шоколадный с коричневым кремом, который сверху был посыпан какао. Всегда пальцем снимала этот крем и ела, а потом Нана ругала меня.
— Да, помню. А помнишь, как мы вместе готовили торт?
— Да, на мой день рождения. Для меня это был самый лучший день, потому что мне можно было подметать и готовить.
Лёгкая улыбка грусти тронула её лицо, глаза наполнились слезами от воспоминаний. Нет ничего тяжелее, чем видеть слёзы матери, даже если у вас с ней не самые лучшие отношения и даже если она не самая лучшая мать.
— Солнышко, ты так выросла…
— Конечно, — улыбаюсь, пытаясь перевести в шутку, — не всегда же мне быть маленькой.
Мама протягивает правую руку ко мне и берёт за руку. Тёплое прикосновение маминых рук к моим вечно каменным.
— У тебя, как всегда, холодные руки.
— Ну, это же я, — пожимаю плечами.
— Ноги тоже холодные?
— Ты же знаешь, что я не чувствую. Если чувствую, значит температура высокая.
— Я отправляла тебя к бабушке совсем маленькой, а получила совсем большую девочку.
— Хм, — ухмыляюсь, — никто тебя не заставлял отправлять меня туда на шесть лет.
— Ну кто же знал, что всё так будет…
— А как, ты думала, будет?! Как?
— Я думала, что отправлю и заберу. Я не справлялась с тобой…
— Не смогла воспитать сама, решила избавиться и отдать на воспитание чужому человеку.
— Почему чужому? Ты была у родной бабушки, не у соседки же.
— По-твоему, отправить тринадцатилетнего ребёнка в таком сложном возрасте, когда мать нужнее всего, на воспитание в аул нормально?
— Почему сразу аул?
— По-твоему, это не аул? А, да, в ауле и то интернет уже провели в прошлом году. В тундру.
— Солнышко, ну что за слова?
— А что? В тундре разве что сейчас нет интернета и не ловит сеть. И по-твоему, в тринадцать лет отправить в Богом забытое место ребёнка нормально? Человека, который с рождения жил в городе и терпеть не может ложь, отправить при помощи обмана в аул!
— Почему обмана?
— У тебя что, сегодня пластинку на «почему?» заело?! Ну раз ты спрашиваешь, я тебе скажу: потому что уговор был на один семестр. Не понравится — заберу. А что вышло в итоге? Шесть лет и плюс окончание школы в этом же ауле. Спасибо большое, вековая мечта! — злоба переполняла меня, я кричала за все годы боли и обид, которые я столько лет держала в себе.
— Да, я знаю, я была неправа. Мне не нужно было отправлять тебя туда. Там, где я, должна быть и ты.
— Должна была быть. Но теперь уже всё, слишком поздно. Ты опоздала на сотни тысяч нужных слов, на миллиарды действий и нужных моментов. Уже всё. Уже ничего не вернуть и не изменить. Слишком поздно. Единственное, что я могу тебе обещать, что буду помогать тебе, но отношений, как у настоящей матери с дочерью, у нас уже никогда не будет! — я говорила как можно более сдержанно, стараясь держать себя в руках и быть непоколебимой с холодным видом. И лишь глаза могли передать, что внутри меня был ураган.
