Механические часы тогда были неизвестны в Китае, и не могли не впечатлить маньчжурских послов. Однако не только дорогие одеяния и обстановка произвели впечатление – по свидетельству очевидцев внушал и сам посол. «Сам Головин приятный невысокий полный человек. Держался он просто…» – вспоминал Жербильон. «Когда посол сел, он заполнил всё кресло, в разговоре он произвел впечатление человека искреннего и опытного. Он был остроумным и имел большой опыт в переговорах…» – описывает свои впечатления Перейра.
Удивительно, но 39-летний Фёдор Головин тогда не имел за плечами навыков самостоятельного ведения международных переговоров. Тем показательнее, что соперники воспринимали его именно как искушённого и умудрённого дипломата. Сам царский «окольничий» Головин тогда ещё не мог знать, что с этих крайне сложных и опасных переговоров начинается его большая политическая карьера – в скором будущем он станет не только одним из ближайших помощников Петра I, но и первым фельдмаршалом России.
Однако вернёмся в те тревожные дни на берегах реки Нерчи ровно 330 лет назад. Головин оказался очень тонким психологом и доминировал даже в мелочах. Как вспоминал Перейра: «Временами московский посол, сидя на своем высоком седалище, протягивал руку к одному из серебряных кубков и, делая величественный жест, отпивал из него. Наши же послы, сидевшие на голых скамьях, беспрерывно пили по обычаю чай из деревянных чашек, все украшение которых состояло из тонкого слоя краски. Они брали эти чашки с каким-то смущением и испугом всякий раз, когда их взгляд падал на русские серебряные сосуды…»
В ходе долгих переговоров португалец не удержался и полюбопытствовал, что жё пьёт русский посол из «двух больших изящных серебряных кубков, украшенных рельефными изображениями». Иезуит оценил напиток из мёда, а вот совершенно незнакомый ему квас неверно определил как «кислое питье с уксусом и холодной водой».
Сторонние наблюдатели, португалец Перейра и француз Жербильон, в своих мемуарах не скрывают, что русский посол психологически переиграл маньчжуро-китайских соперников. «Выгодное положение русского посла вызывало у наших послов, приехавших не слушать, а приказывать, большое раздражение…» – вспоминал Перейра.
Несколько раз Головин исправлял сложную для него ситуацию с помощью юмора. Так в ответ на заявление пекинских дипломатов, сделанное явно по подсказке иезуитов, что Приамурье и Забайкалье принадлежали маньчжурам «из давных лет от самого царя Александра Македонского», русский посол с усмешкой ответил, что «того хрониками розыскивать будет промедлительно» и никакие исторические архивы не докажут родственную связь императора Китая с древним греческим полководцем, «а после Александра Великого многие земли розделились под державы многих государств…»
Когда пекинские дипломаты, после долгих споров, согласились признать Нерчинск русским владением, Головин, как вспоминает Перейра, «ответил им с изысканной учтивостью». Португалец приводит не лишённый тонкого сарказма ответ русского дипломата: «Сердечно благодарен вам за разрешение переночевать здесь эту ночь».
«Ирония московского посла очень ранила наших послов и пристыдила их, хотя в тот момент им удалось как-то скрыть это…» – вспоминал те секунды португалец Перейра. Он вполне откровенно описал и психологическое состояние пекинских дипломатов: «При их врожденной надменности они были поражены, их самолюбие было уязвлено и им было просто больно видеть московского посла, которого они до этого считали варваром, в таком блеске…»
При надобности Головин умело манипулировал и языками переговоров – перескакивая с латинского на монгольский и обратно. Несколько раз трудные переговоры затягивались до поздней ночи, а порою оказывались на грани срыва. «Обе стороны были настолько преисполнены недоверия, их дух, нравы и обычаи были настолько различны, что они с трудом могли договориться…» – вспоминал француз Жербийон.
Показательно, что во время перерывов между заседаниями послов, пекинские представители боялись ходить за стены Нерчинска и при надобности отправляли в русский острог иезуитов. Головин так же опасался неожиданностей со стороны многотысячного маньчжурского посольства численностью в целую армию. На переговоры в шатры представители России и Китая согласованно являлись при охране в три сотни солдат с каждой стороны, но без ружей. Головин этот уговор выполнял буквально – ружей у его свиты не было, однако имелись ещё неизвестные маньчжурам ручные гранаты. Как писал сам русский посол в Москву: «А для опасности взяты были у тех стрельцов тайно гранатные ручные ядра…»
