— Она понимать и не хочет, ишь, как лошадь фырчит! — возмутился я. — Сейчас только портки ей навяжем, тут же ее на низенькие сапожки, в которых в любой луже утонешь, потащит. И опять споры, пререкания. Я тут с ней до Смоленска дойти не успею, уже поседею. В общем, давайте решать: или вы оба слушаетесь меня беспрекословно, или со мной пойдут Богуслав и Матвей, которых не надо ни одевать, ни обувать, ни вооружать. Опять же, если вас не брать, нас будет трое на шести лошадках. Сможем пересаживаться на свежую лошадь каждые два часа. А без всадника, ахалтекинец отдыхает, практически и не устает, даже если вовсю скачет. Да и Зорька с Вихрем, похоже, не хуже — тоже княжеские лошади.
— Но я же видела нас в походе! — возмутилась прорицательница.
— А опытный волхв Добрыня именно вас и не видел. Он не ошибается никогда. И ты сама не раз говорила, что поход спрятан от тебя за черной пеленой. Думайте именно сейчас — идете вы на моих условиях, или и дальше тут возле кирпичного сарая скачете. Посоветоваться мне с вами и можно, и нужно, но уж если я принял решение — его надо исполнять сразу и безоговорочно.
— Это жестоко! — зароптала молодежь.
— А никто вас и не убеждал, что я мягкий и добрый, — я такой, какой есть. Время не тяните. Как сейчас решим, так и будет — изменить что-то потом уже будет нельзя.
— А если мы передумаем?
— Потом меня это касаться не будет, решайте именно сейчас.
Они отошли, пошушукались минуты три. Надумали. Подошли.
— Мы идем, атаман.
Ну и ладненько.
На базаре сходу взяли нам с Ваней каждому по теплому кафтану и по войлочной епанче со здоровенным капюшоном. Матвей мне епанчу не показывал, только говорил о ней. Поразительное сходство с армейской плащ-палаткой из далекого будущего! Купили олифы и штук пять свечей — надо же защититься от воды сверху донизу.
Присмотрели Наине суконный охабень. Она было зароптала:
— Вы еще охабень-похабень мне хапните!
Но Ванька ее безжалостно пресек.
— На собольи шубы сама иди зарабатывай!
Видно паренек и тут за меня встает горой. Добавили женский, не менее теплый, чем у нас кафтанец и пошли к сапожникам. Тут пришлось заказывать трое разных по размеру сапог, высотой до верхней трети бедра. Мастера рассказывали нам о куче всяческих водоотталкивающих средств — тут тебе и парафин, и смесь льняного масла с дегтем и сырым яйцом, и еще что-то уж совсем нам с ребятами неведомое, пока их не оборвал старенький сапожник, взявшийся тачать обувку для кудесницы:
— Цыть, пострелята! Лучше воска все равно ничего нету.
Пострелята, мужики лет по сорок-пятьдесят от роду, уважительно смолкли. Не зря мы свечи рванули!
Зашли в шапочный ряд, подобрали три недорогие, но теплые шапки. У оружейников экипировали Ивана — арбалет и болты к нему, метательные ножи, дешевенькую саблю. Шашка была больше для красоты и порядка — черный волхв так близко к себе не подпустит, но мало ли что еще в дороге приключится! А вид грозного клинка всякую разбойную сволочь отпугнет.
Вернулись домой, увешанные покупками, как три новогодние елки игрушками. Богуслав уже закончил занятия по развитию интеллекта у волкодава, и ждал меня, сидя на лавочке. Марфа лежала у его правой ноги.
— Вот сейчас собака уже понимает и мыслит, как семилетний ребенок. Через недельку до двенадцатилетнего подростка и дойдет.
Я покосился на умницу с сомнением.
— Может и так сойдет?
Марфа неожиданно вскочила и грозно на меня залаяла.
— Борется за свои права, — заметил волхв, — не хочет больше в дурах ходить. Надо бы и тебе способностей прибавить.
— Ума долить, как собаке?
— Это я у человека слаб сделать. Тут как с рюмкой водки. Она раскрывает кое-что в характере — смелость, вплоть до отчаянности, веселье через край, доброту необыкновенную, злобу зверскую. Так и я. Есть у тебя скрытая какая-нибудь способность, слишком слабая, чтобы можно было ею пользоваться, я могу добавить. А людской ум в ведении высших сил — мне недоступен. Вот ты мне можешь ума долить.
— Это как?
— Вот, положим, обидел я тебя своими глупыми шуточками. Ты мне — хоп! — и решил ума добавить.
Я заинтересовался.
— И как же?
— Обычным методом — пинком в задницу! — и, немножко обождав, захохотал, заухал филином.
Я вздохнул. И это умнейший человек этой эпохи! У нас и в пятом классе средней школы уже так не шутили. Марфа опять повела себя как-то странно — начала кружиться, приседая на задних лапах, и как-то подозрительно подкашливать.
— Что это с ней, — забеспокоился я, — заболела чем-то?
— Просто первый раз в жизни смеется.
— Она и раньше, бывало, тоже прыгала, правда, как-то иначе.
— Веселилась, видя твою радость, не более того. Собаки очень остро чувствуют эмоции хозяев.
— А сейчас она, может, на твой хохот реагирует?
— Это я на ее смех веселюсь. Я уже после нее смеяться начал — подождал реакцию собаки с мышлением, как у человека. Раньше Марфе наши шутки, особенно рассказанные, а не показанные в лицах, были недоступны.