…Он видел поле… Поле зеленело плоским квадратом — как с высоты полета птицы… Нежность зеленого тона радовала глаз… Зеленый квадрат был в окружении бортов огромной чаши… (За ее бортами смутно рисовалась полоса бетонного забора, а за ним дымчатой грядой темнели заводские корпуса и гигантским самоваром возвышалась стройка доменной печи.) Борта огромной чаши шевелились и пестрели красками цветных рубашек, платьев, пятнами лиц и голов… На зеленом поле мелькали фигурки… Фигурки были красные и белые… Изредка посвистывал свисток… Его негромкий звук напоминал звучанье трех вторящих друг другу пастушечьих рожков… Вогнутые стены чаши, как тысячеустое эхо, отзывались криками и свистом, от которого свербило в ушах… Свербящий свист, меняя высоту до хрипа, приобретал лихой, пугающий оттенок… С вогнутых стенок-бортов, как с горы, сбегали на поле живые ручьи, один… другой… еще один… Только что метавшиеся по полю фигурки застыли бело-красной кучкой в центре… Живые ручейки их огибали… Красно-белые фигурки стали островком среди лужицы пестрых фигур… Свистел милицейский свисток… Ручейки, уже потоками, со всех сторон стекались на поле. Зеленое поле сделалось пестрым… Все цвета перемешались… Свистел милицейский свисток… Красные фигурки рассеялись среди пестрого поля и выступали из него кроваво-алыми пятнами… Поле, мельтешащее пестротой, закручивалось в воронку, плоскую, как спираль часовой пружины… Милицейский свисток утонул в каком-то внезапном грохоте… Он был угрожающий, как грохот океанского прибоя, — это гремело небо… Оно стало темным, грозовым, оно задернулось черными тучами… Полоснула ветвистая молния… От нее стало больно глазам… И вдруг сквозь тучи прорвалась вода… Она обрушилась на поле водопадом, и этот водопад преобразил картину поля: пеструю спираль неведомой силой смахнуло с поля, как ненужную вещь со столешницы… Спираль рассыпалась на части и стала исчезать… Только что пестрое поле стало зеленым, мокро-зеленым… На его поверхности разбросанно валялись непонятные предметы, словно брошенная кем-то одежда… Предметы мокли под дождем, который лил потопом… На поле появился человек в черном одеянии. Он брел под дождем, как Христос по воде, истово и скорбно… Из темных туч вдруг вынырнул, повиснув над зеленым полем, огромный, блещущий стеклом и никелем, цилиндр. Стеклянный зев цилиндра походил на глаз вселенского циклопа… Блеснула молния, резкая и ослепительная, как яркий свет, ворвавшийся в глухую тьму… Но гром не грохотал… Вместо грома раздался металлический щелчок, как гигантски усиленный звук сработавшего фотоаппарата… Потом еще полоснуло ярким светом — и опять щелчок… Потом опять: свет молнии — щелчок… свет молнии — щелчок… И вдруг как сдернуло и звуки, и видения…
…Он видел демонстрацию… Было очень много молодых людей. Они шли сомкнутым строем… Звучали песни… Главной песней был «Варяг»… Дружные голоса речитативно пели:
Потом все исчезло…
…Он видел голубой овальный зал… Спинки кресел и стульев были овальные, обитые голубым шелком… На голубых стенах висели неизвестные портреты в овальных золоченых рамах… За овальным столом сидели двое… Один из них был сухощавый, элегантный господин с седыми висками. У него были умные, проницательные глаза и жесткий рот военного преступника… Второй был полный, совсем не элегантный. У него было простонародное лицо и мудрые глаза государственного человека. Он был подвержен резким эмоциям — это читалось в подвижных мышцах лица… Оба молчали… Сухощавый господин извлек из большого пакета белые, блестящие листы и протянул их человеку с мудрыми глазами… Листы изображали нечто неразборчивое… Человек их просмотрел и резко поднялся… Его лицо перекосилось гневом… Он вскинул руку, и листы рассыпались по овальной столешнице белыми квадратами… Человек решительно шел к дверям, показывая спину господину… Спина была покатая и сильная. Она могла принадлежать только упрямому человеку… Господин остался один… Он задумчиво смотрел на потолок. Потолок был овальный…
Потом все исчезло…
