В кухне была чистота и блестели белым пластиком посудные шкафы и тумбы… На голубоватом столе красовалась новая хрустальная сухарница, полная маленьких домашних сухарей… На плите он обнаружил горячую кастрюлю. В ней оказался куриный бульон… Он налил себе большую чашку бульона, бросил туда сухарей и с наслаждением, давно не испытанным, съел сухари и выпил бульон… И вдруг почувствовал, что страшно хочет спать… Он вернулся в комнату, лег в постель и, едва коснувшись головой подушки, как в яму провалился — заснул и спал, без всяких сновидений, больше двадцати часов…
Через день он был уже на ногах и, несмотря на запрещение врачей, с головой окунулся в работу. Его квартира превратилась в штаб-квартиру: с утра до вечера здесь хлопала входная дверь, громыхали в коридоре энергичные шаги, вовсю трезвонил телефон, раздавались грубоватые, привыкшие командовать голоса… решались сложные, не терпящие отлагательства дела. И выздоравливающему дирижеру этих дел, Ваганову, было радостно и хорошо, что он живет и действует, что жизнь его необходима множеству людей и — стройке… И треволнения болезни, беспокойство снов, раздумий и сомнений стали уходить в воспоминания и забываться, как, рано или поздно, забывается вчерашний день…
Через неделю он перебрался в свой рабочий кабинет и приступил к делам уже официально; и все, кто знал его как энергичного, толкового и вызывающего уважение руководителя — рабочие и инженеры, — ни малейших перемен в нем не заметили. И только кое-кто из управленцев удивился, что в отпуск он уехал не на юг, не в черноморский санаторий, а улетел на родину, в забытую богом, совсем почти обезлюдевшую деревню, где много лет уже покоились его деды, отец и мать… И еще одно удивило этих людей: перед самым отъездом Ваганов пригласил кадровика и поручил ему узнать, через Центральный адресный стол, о местожительстве каких-то незнакомцев: Дмитрия Вавиловича Гурьева и Григория Пантелеймоновича Крюкова, обоих двадцать седьмого года рождения, уроженцев деревни Ока, что в Тульской области…
Когда, еще в раннем детстве, Вадиму Выдрину не позволяли то, чего хотелось, или принуждали делать то, что не хотелось, а он капризами и плачем выражал протест, отец наказывал его ремнем и ставил в угол. И, убедившись много раз, что путь к его желаниям и нежеланиям, едва ли не на каждом шагу — дома, во дворе, в детсадике и в школе, — перегорожен, как натянутым канатом, грубой волей взрослых, Вадик, не имевший сил порвать ненавистный канат, стал учиться потихоньку под него подныривать.
Первые попытки обойти домашние запреты сурово пресекались, но власть желаний мальчика была сильней боязни наказаний, и, потерпев неудачу в одной попытке, он изощрялся в другой. Обеспокоенные тем, что он растет тщедушным, родители принуждали его побольше нажимать на хлеб, и Вадик, осознавший к тому времени всю безнадежность открытого сопротивления родительской воле, решился ей противопоставить хитрость своего умишка: каждое надкусывание хлеба он, на виду у домочадцев, чередовал с двумя-тремя обманными, для чего надкус захватывал губами и, поднося к себе ложку с едой, делал несколько мнимых жеваний, — так ухитрялся он один кусочек хлеба растягивать на весь обед, пока вдруг не был уличен отцом, выдернут его рукой из-за стола и заперт в темной ванной. Тогда Вадим переменил уловку: кое-как сжевав половинку хлебного ломтя, он незаметно задвигал его под край своей тарелки и брался за второй ломоть, чтобы с ним проделать то же самое, а половинки, улучив момент, совал себе в карман и после выбрасывал; и неизвестно, как долго бы сходила ему с рук новая уловка, если бы однажды Вадика не выдала сестренка Валька, в отместку за какую-то обиду на брата.
Впрочем, шла уже война, с продуктами день ото дня становилось все хуже, и вскоре Вадику пришлось решать обратную задачу: как обойти запрет на сытое существование… Мать, Анна Александровна, чья воля с уходом мужа на фронт единственно довлела над Вадимом, нормировала, твердо и придирчиво, все домашние продукты, и прежде всего хлеб, получаемый теперь по карточкам.
