Весть о том, что Казанчеов — в Москве, и не кто-нибудь, а начальник главка, член коллегии строительного министерства республиканского значения, дошла до Вадима Петровича через Жорку Селиванова, узнавшего о сногсшибательной карьере институтского товарища тоже окольным путем, и эта весть в первую минуту поразила Вадима Петровича своей неожиданностью. Его было кольнула даже зависть, но мгновение спустя он уже спокойно думал: «А почему бы и нет? Почему не Валерка?» — и вспомнил высокую, сутуловатую фигуру Казанчеева с его широкими, не по годам грузными плечами, внушительный, спокойный взгляд темных, маслянисто-карих глаз монгольского разреза… Еще тогда, в студенчестве, Вадим Петрович чувствовал смутное превосходство друга над собой… в чем, он затруднился бы сразу сказать… может быть, скрытой в Валерке начальственностью характера, манерой говорить веско и неторопливо. Вадим Петрович вспомнил их с Валеркой студенческие шалости, мужские разговоры о женщинах… заполуночные сражения в «козла» на чертежной доске, положенной на четыре пары колен… совместные купанья в Волге, игру в одной команде в волейбол… «Радоваться надо, что Валерка наверху, — подумал вдруг Вадим Петрович и освобожденно вздохнул. — Этот — поможет, должен помочь по старой дружбе!» — и, выписав себе командировку, он полетел в Москву.
Вадим Петрович не однажды был в Москве, но впервые в этот раз прилетел летом, точнее говоря, в конце весны и поразился богатству столичных пейзажей. На протяжении всего пути от аэропорта до центра все пространство справа от шоссе и слева было затоплено зеленым мором леса; и было впечатление, что само это стреловидное, лоснящееся в солнечных лучах шоссе, отшлифованное быстрыми колесами бесчисленных автомобилей, проложено не в пригородной зоне гигантского города, а в девственной, нетронутой тайге, и с единственной целью: радовать глаза людей торжеством разнообразной, самообновившейся лесной стихни, могучее дыхание которой, насыщенное ароматом ландышей и земляники, врываясь в раскрытые окна такси, перебивало все дорожные химические запахи. И даже в центре города целые кварталы тонули в половодье зелени, а к небу прорывались только одинокие многоэтажные дома и новенькие «башни», как будто вся столица, подобно граду Китежу, оказалась вдруг на дне лесного моря. Вадим Петрович в столице не был уже года три и отмечал теперь большие перемены в облике ее: микрорайоны длинных белых девятиэтажек, опоясанных лоджиями и похожих на многопалубные пароходы; белоснежные «паруса» домов на Новом Арбате; высотное здание СЭВа, напоминавшее поставленную на попа гигантскую раскрытую книгу, строчки-окна которой горели во тьме таинственным фосфорически-желтым светом; и — множество стеклянных кубов — кафе и магазинов, тоже залитых по вечерам ослепительным электрическим светом. Когда Вадиму Петровичу попадалась на глаза башня-дом, судя по архитектуре, с улучшенной планировкой квартир, может быть, даже «люкс», он с замиранием сердца думал: «Вот это дом! Вот бы где пожить!» И, глядя на пролетавшие мимо новые модели легковых автомобилей, добавлял про себя: «И — ездить на работу на такой вот красавице машине… Нет, Вадик: куда тебе с суконным рылом в калашный ряд…» Но в то время, как чувства не верили в это, разум твердил: «Буду! Лягу костьми, а буду в белокаменной! Буду!»
В первый же день приезда, уладив в Госстрое необходимые по командировке дела, Вадим Петрович позвонил из гостиницы и узнал, что Валерий Анатольевич в Москве и будет завтра у себя в половине десятого. К этому времени Вадим Петрович и приехал в министерство. Казанчеев, как ему сказали, был уже в своем кабинете, и, к удивлению Вадима Петровича, его пустили туда запросто, без доклада. Едва только увидев входившего, Казначеев, с радостной улыбкой узнавания на широком, располневшем лице, медленно поднялся из-за стола и поспешил навстречу…
Минуту спустя они сидели в углу кабинета за журнальным столиком, пили кофе и разговаривали.
Говорил по преимуществу Казанчеев. Рассказывал, как строил жилые кварталы в Ульяновске. Похоронил мать. Женат на подружке детства. Двое ребятишек: девочка учится в музыкальной школе. По служебной лестнице продвигался с трудом, не раз бывал крепко бит вышестоящими, даже схлопотал «строгача» по партийной линии — за упущение в работе…
