И чуть не каждый вечер: «Жоржик, пойдем в кино… на эстрадный концерт, в поплавок-ресторан… или в парк, там джаз играет». А туда придешь — и хочется бежать назад; потому что тошно глядеть, как твоя жена — уж ведь не девочка! — зыркает глазами то туда, то сюда. К любому прощелыге, только подмигни ей, бежит с распростертыми объятиями. Несколько раз за полночь домой являлась, подшофе, как сам понимаешь. Все дни рождения отмечает: то одной подружки из аптеки, то другой, то какого-то провизора… Разве это жена?..
И куда я только, идиот, раньше смотрел?.. Будь теперь другой на моем месте, давно бы бросил эту вертушку, а я — не могу: все еще люблю ее, мерзавку… Спасибо хоть, бэби у нас нет»; и жизнь вообще тоже ему не нравилась: «Чем живем, к чему стремимся?
Делаем вид, что будто бы увлечены работой, а самих влечет к одному — хапнуть побольше. О таких, как ты, Вадим, я не говорю: таких, живущих для дела, — единицы. А остальные как с ума посходили: каждому подай на стенку по ковру, в комнату — полированные деревяшки, да еще заморского изготовления, потому что сами делать красивые вещи не можем. Каждый жаждет ездить в собственном автомобиле, отдыхать на собственной даче со всеми удобствами. Каждая соплячка мечтает напялить на пальчики кольца золотые, сунуть в уши серьги с драгоценными камнями! И ведь никто не скажет: «Стоп! Не туда идем, забурились, ребята!» Прав был Юлий Цезарь, когда вводил закон против роскоши: он понимал, чем грозит римлянам повальное стремление к роскошеству!»
И Вадим Петрович, зная, как необходимо бывает излиться человеку, терпеливо выслушивал Жорку, а выслушав, пытался вразумить его в другом порядке: говорил, что никакой такой жажды к роскошеству у нас нет, а есть лишь естественное стремление к обыкновенной, человеческой жизни, и эта увлеченность вещизмом пройдет, как проходит голод после насыщения; убеждал приятеля, что ничего предосудительного в поведении Ларисы не находит: настоящая женщина и должна быть немножко кокетливой, зато тебе завидуют, что у тебя такая красивая жена (и так говоря, Вадим Петрович, спокойно вспомнив собственные отношения с Ларисой, насмешливо думал: «Такие тюфяки и нытики, как ты, заслуживают, чтобы им рога наставляли»); а относительно характера работы в институте приводил примеры того, что делается лично им, при поддержке Триандафилова, чтобы упростить в городе систему согласования рабочих проектов и тем самым высвободить творческое время архитекторов. К сожалению, все эти доводы действовали на Жорку слабо: время от времени он напивался, а пьяный был нехорош, задирист, злоязычен, цеплялся с ревностью к Ларисе, та звонила, жаловалась Вадиму Петровичу… Но работал Жорка отлично, вносил в проекты много новшеств и, между прочим, закончил привязку своего любимого «цветного» квартала (к сооружению которого еще не приступали из-за отсутствия керамической плитки, поскольку местный керамический завод, вот уже год после сдачи, не могли никак пустить, и Жорка, кстати, пользовался случаем, чтобы, вместе с заводчанами, получше подобрать состав цветных глазурей для фасадов будущих домов). Ненашев был доволен Жоркой чрезвычайно, а сам Вадим Петрович, интуитивно чувствуя, что Жоркина башка ему еще пригодится, мирился с его хмельными художествами и продолжал держать его в своих друзьях.
Из старых привязанностей Вадим Петрович порвал по существу с одним только Лупатым, раз и навсегда, да и то не по своей воле…
…В тот день Вадим Петрович работал в своем кабинете, как вдруг отлично пригнанная дверь с каким-то резким всхлипом распахнулась, и через порог ввалилась грузная фигура Лупатого.
