Я не возражаю. К чему излишний педантизм? Пусть так. Поразмыслив, я сумела найти и сформулировать связь между пятнадцатью необычными любительницами живописи и космическими полетами. Малыш остался доволен мною. Он ведет меня к выходу. Вниз по лестнице. Через вестибюль. Все еще моросит дождь. Миновав площадь перед галереей, мы переходим на медленный ровный шаг, который так не вяжется с погодой и в отличие от повседневной рыси и обычной ходьбы зовется «прогулочным». С мостика, что над дворцовым прудом, малыш наблюдает за карпами. Рыбий народец тихо и умиротворенно взирает из своей стихии на нас, которым сегодня приходится обитать сразу в двух смешавшихся стихиях — в воздухе пополам с водою. Малыш достает из кармана плаща булочку, крошит ее на много-много мелких кусочков, собирает их в пакетик, а затем разом бросает в пруд.
— Чтобы всем досталось, — говорит он лукаво. Быстро проглотив свою долю, карпы снова застыли в неподвижной воде. Только один опоздал. Глубоко обиженный, он уплывает.
— Наелись, — говорит малыш.
Пятнадцатый везет нас домой.
На грядке у нашего дома мы здороваемся с желтой тыквой:
— Как дела, госпожа тыква? Дождь пошел вам на пользу? Будем расти?
Нам весело.
— Вот это был день, — объявляет малыш, прежде чем переступить порог, — такие дни можно было бы устраивать и в другие дни.
Я обещаю непременно устроить такой день и в другие дни. Мы повторим его.
Умники уверяют, будто это невозможно, но мы попробуем. На днях.
Гильберта отрешенно сидела на носу лодки. После того как тетя Соня, поздоровавшись, чмокнула ее в щеку, она еще не произнесла ни слова. Даже на весла не попросилась, а сразу так и застыла, нахохлившись, — на голове капюшон, хотя с неба не падало ни капли, у ног дорожная сумка с вещами: она ехала к тете на остров, в птичий заповедник, чтобы провести там каникулы.
Тетя Соня гребла энергично и резко, время от времени изучающе поглядывая на племянницу — на ее безмятежное, по-детски округлое лицо, на нежный изгиб губ, в которых уже начинала проступать женственность. Гильберте шел четырнадцатый год.
Остров вынырнул из тумана как огромное древнее чудище. Тетя мастерски направляла лодку носом к течению — чтобы так быстро добраться сюда еще до того, как рассеется утренняя мгла, требовалось настоящее искусство. Он был таинственным и коварным, этот остров, он умел прятаться от людей, то окутываясь туманом, то погружаясь в темноту. Но в иные дни он представал взорам живущих на берегу так отчетливо и маняще, что до него, казалось, рукой подать и попасть туда — совсем несложное дело.
А сейчас был разлив и мостки у причала уже захлестывало водой. От плотины, стоявшей неподалеку, шел ровный и мощный гул.
…Пять лет назад я уже была здесь, на острове. Все решили тогда, что он мне не понравился, но я просто не могла не уехать. Потому что голоса, манившие меня, становились все настойчивее и громче и мне уже не хватало сил противиться им. К тому же я хотела назад, к маме.
Ее зовут Анной, мою маму. Я люблю ее, но она обманула меня, эта Анна, Анна-изменница.
Кто клятву забудет, себя погубит, сказала я ей. И она поклялась мне. Она клялась и на огне, и на воде, и на соседской черной кошке, и даже на родинке у моего левого плеча. А в довершение еще и скрепила все эти клятвы, будто печатью, своим поцелуем.
Нет-нет, так не шутят. Такие слова не бросают на ветер — просто так, смеха ради.
Эх ты, Анна, Анна-изменница! Клялась, что будешь только со мной, что никогда никого на свете не полюбишь, кроме меня.
Но ты не сдержала клятву.
И я снова еду на остров. К голосам, что зовут меня…
Когда они причалили, туман отступил и влажный лес заискрился в брызнувших лучах утреннего солнца. За те пять лет, что Гильберта не была здесь, камышовая кайма вокруг острова стала вдвое шире, а брод и тропинка к домику тети Сони заросли почти наглухо. Не видно было с отмели и его крыши, которая раньше поблескивала между деревьями, — ее скрывали теперь раскидистые кроны лип и буков.
Гильберта шла со своим рюкзаком по узкой тропинке вслед за тетей, в руках у которой были до отказа набитые сумки с продуктами, закупленными на берегу, в деревне. Обе молчали. А вокруг звенел, заливался на все лады тысячеголосый птичий хор, ради которого и жила здесь вот уже почти десять лет тетушка Гильберты — одинокая женщина на одиноком острове.
У деревенских она вызывала острое любопытство, а кое-кто поговаривал даже, что тут вообще дело не чисто. Кроме орнитологии тетя занималась еще изучением разного рода верований и магических обрядов — особенно в этой округе — и даже выпустила книгу заклинаний под заголовком «Азбука ведьмы», за что была удостоена премии Культурбунда. А забавные керамические фигурки маленьких гномиков, которые она лепила и обжигала в старой печи прямо на острове, расходились далеко за пределами здешних мест.
