— Чтобы любить тебя, Лиз, — говорю честно, но она не верит. Ежится, на коленках ерзает, встать снова пытается. — Слушай, я знаю, что я мудак. Знаю, правда. И, к сожалению, прошлое исправить я никак не могу, даже если захочу очень сильно. Но все, что сейчас и дальше, можно сделать лучше. Лиз, я честно тебе говорю, что мне на хер больше никто не нужен, кроме тебя. Все, понимаешь? Я не знаю, что сделать, чтобы ты мне поверила, но, честно, говорю правду. Не хочу никого и ничего, даже хоккей на хер не нужен, если тебя рядом не будет. Не думал вообще, что так сильно влипнуть можно, но влип в тебя по самые яйца, а отлипать не хочется. Что мне сделать, чтобы ты поверила, маленькая? Что угодно, только не проси уйти — не уйду.
Смотрит на меня глазищами своими карими, заплаканными, подвох найти пытается. А его нет. Никакого подвоха, только пиздец какой-то в душе из-за слез этих соленых, непрошеных, которые опять по щекам коротышки стекают. Стираю их пальцами, как будто это поможет, и радуюсь, что она больше не пытается убегать. Так и сидит на мне сверху, с ума сводит одним присутствием.
— Лиз, — звучит женский голос сзади, и мы одновременно с маленькой поворачиваемся, глядя на ее маму, — все в порядке?
— Угу, — кивает моя малявка, а потом поворачивается и меня обнимает. И все. На хер, ничего не нужно больше. Только прижать покрепче к себе хрупкую девчонку и улыбнуться как идиоту, который на диете целый месяц сидел, а теперь до самого вкусного торта дорвался.
— Я встречу папу с работы, и мы поедем на дачу на выходные. Неспокойной ночи, — говорит мама Лизы и закрывает дверь комнаты, а через минуту хлопает и входная дверь, погружая квартиру в звенящую тишину.
— У тебя крутая мама, — говорю шепотом, все еще крепко обнимая малышку. — Вы очень похожи.
— А ты на папу моего похож, — отвечает Лиза тихонько, шею дыханием обжигая. — Он тоже высокий и психованный. А еще часто не знает, чего хочет.
— Я знаю, чего хочу, коротышка, — говорю и чуть отклоняюсь назад, чтобы в глаза заглянуть. — Тебя. Во всех смыслах этого слова.
— Я тебя тоже люблю, Тем, — дрожащими губами говорит Лиза спустя несколько секунд молчания и переглядок, и я чувствую, как в голове фейерверки взрываются. Не верю своему счастью, что она так сказала, но смотрю в глаза и вижу в них искренность. И от этого сердце в спазме сжимается, а губы в дурацкой улыбке растягиваются. Любит, дурочка моя маленькая, любит — и плачет снова, громко и горько, как будто бы даже и не любит совсем.
Прижимаю еще сильнее, хотя сильнее практически некуда, и целую, целую так крепко и сладко, как только умею. Никогда еще не целовался так вкусно, но с Лизой все по-другому, она все внутри меня переворачивает и свой порядок наводит. Но мне нравится, жаловаться не собираюсь.
Лиза дрожит, как будто ей дико холодно, дрожит и жмется ласковой кошкой, расслабляясь и позволяя мне все, что только в дурной голове сделать с ней захочется. А я не знаю, что выбрать, с ней крышу ураганом срывает, самоконтроль в топку летит, оставляя в организме рабочими только инстинкты.
Мне хочется целовать ее везде, где позволит, прижать к себе, к кровати, к стене, усадить на подоконник, на стол, на пол упасть с ней, в конце концов, и утонуть в высоком ворсе ковра.
Куча мыслей в голове сметаются в секунду одним тихим стоном Лизы, и я оживаю, возвращаясь в реальность. Малышка задыхается, ерзает на коленях, возбуждая до предела, и целует так отчаянно, что хочется весь мир к ее ногам положить, только бы никогда не переставала дарить эту безумную ласку.
Ледяными проворными пальчиками снимает с меня футболку, пробегаясь по ребрам и обжигая касаниями, и возвращается к губам, целуя еще отчаяннее. Я понимаю, что после истерики ей нужно расслабиться, она все еще на эмоциях, все еще накалена до предела. Поэтому целую чуть медленнее, пытаясь сбавить напор, чтобы сердце, к чертям, от напряжения не разорвалось. Глажу руками по спине, сжимаю талию, успокаивая, и спускаюсь губами на тонкую шею, с трудом себя сдерживая, чтобы не оставить засосов.
— Тем, — шепчет кроха, зарываясь пальчиками в мои волосы и голову запрокидывает, позволяя целовать эрогенную зону. Исследую губами нежную кожу, опускаюсь к ключицам и плечам, тонкие бретельки зубами спуская.
Лиза дышит все еще громко, но уже спокойнее, редко всхлипывает и шепчет мое имя без остановки почти, как афродизиаком своим голосом действуя. Тонкую майку снимаю и любуюсь красивым обнаженным телом. Моя. Красивая, нежная, как никогда ранимая.
— Гаврилова, я с ума по тебе схожу, — рычу и, не удержавшись, оставляю пару укусов на груди, тут же поцелуями горящую кожу успокаивая.
Терпеть больше нет сил, остатки вещей летят на пол, и я усаживаю Лизу обратно на свои колени, чувствуя, как она вздрагивает, меня касаясь. Снова целуемся, с ума сходим друг от друга, что-то шепчем и еще раз целуемся.
