По правую руку от него сидел Каганович, только-только оправившийся от опалы, связанной с борьбой против ССЭС. По левую — Молотов, потерявший пост председателя Совнаркома, но сохранивший влияние. Дальше располагались остальные члены Политбюро — Ворошилов, Калинин, Киров, Куйбышев, Орджоникидзе, Микоян, Андреев.
Я стоял перед ними, разложив на столе карты, диаграммы и графики, подготовленные Тулайковым и Вавиловым.
— Товарищи, — начал я без предисловий, — страна на грани продовольственной катастрофы. В ключевых сельскохозяйственных регионах, складывается критическая ситуация. Запасы продовольствия истощены. Посевной материал отсутствует. Тягловый скот вырезан или пал. Колхозники бегут из деревень. Если мы не примем экстренных мер, миллионы людей обречены на голодную смерть.
В зале стояла напряженная тишина. Даже Каганович, обычно готовый спорить по любому вопросу, молчал, избегая смотреть в мою сторону.
Я продолжил, указывая на карту:
— Вот данные по озимым посевам. Площади сократились на тридцать процентов по сравнению с прошлым годом. Состояние посевов неудовлетворительное. Яровой сев под угрозой срыва из-за отсутствия семян, инвентаря и тягловой силы.
— Кто виноват в такой ситуации? — резко спросил Каганович. — Очевидно, вредители и саботажники на местах. Кулацкие элементы, пробравшиеся в колхозы…
— Виновата система, товарищ Каганович, — твердо ответил я. — Система насильственной коллективизации и продразверстки, которая разорила деревню и лишила крестьян стимула к труду.
В зале повисла тяжелая тишина. Критиковать линию партии в коллективизации было равносильно самоубийству. Но я понимал, что только прямой разговор может спасти ситуацию.
— Продолжайте, товарищ Краснов, — негромко произнес Сталин, раскуривая трубку. — Что вы предлагаете?
— Я предлагаю коренную реформу сельского хозяйства, — ответил я, переводя взгляд на вождя. — Включающую следующие меры. Первое — немедленное прекращение насильственных хлебозаготовок и переход к системе контрактации. Государство заранее заключает договоры с колхозами на поставку определенного количества продукции по фиксированным ценам.
Я перевернул лист с диаграммами:
— Второе — внедрение системы материального стимулирования в колхозах. Часть урожая после выполнения обязательств перед государством остается в распоряжении колхоза и распределяется между колхозниками в зависимости от их трудового вклада. Принцип простой: кто лучше работает, тот лучше живет.
Молотов нахмурился:
— Это напоминает возврат к частнособственническим отношениям, товарищ Краснов.
— Ничего подобного, товарищ Молотов, — парировал я. — Собственность на землю и средства производства остается общественной, колхозной. Мы лишь приводим в соответствие вознаграждение за труд с его количеством и качеством. Разве не этому учит нас марксизм? «От каждого по способностям, каждому по труду».
Сталин слегка кивнул, выпуская кольцо дыма из трубки.
— Продолжайте, — произнес он.
— Третье, — я перешел к следующему пункту, — реорганизация МТС на принципах хозрасчета. Машинно-тракторные станции должны стать центрами агротехнической помощи колхозам, а не инструментом выкачивания ресурсов из деревни. МТС получают плату за свои услуги частью урожая, но по справедливым расценкам.
— А как быть с уже проведенной коллективизацией? — спросил Куйбышев. — Вы предлагаете отменить ее результаты?
— Ни в коем случае, — я покачал головой. — Колхозы остаются основной формой организации сельского хозяйства. Но мы должны сделать их эффективными. А для этого необходимо изменить системы управления и стимулирования.
Я разложил на столе новую карту:
— Четвертое — адресная помощь наиболее пострадавшим регионам. Направляем туда семенное зерно, сельхозинвентарь, горючее, запчасти для техники. Организуем продовольственную помощь. Привлекаем ученых-аграрников для внедрения прогрессивных методов земледелия.
— Откуда возьмем ресурсы? — поинтересовался Микоян. — Семенное зерно, продовольствие?
— Из государственных резервов, — ответил я. — Плюс экспортные закупки. У нас нет выбора, товарищи. Если не поможем сейчас, потеряем миллионы людей и рискуем вообще остаться без урожая в этом году.
Я сделал паузу, затем продолжил:
— И наконец, пятое — создание Чрезвычайной комиссии по спасению сельского хозяйства с особыми полномочиями. В нее должны войти опытные аграрники, ученые, практики. Решения комиссии имеют силу правительственных постановлений.
— Кого вы видите во главе этой комиссии? — спросил Сталин.
— Предлагаю товарища Кирова, — ответил я, поворачиваясь к сидевшему за столом ленинградскому руководителю. — Сергей Миронович имеет огромный авторитет в партии и государстве, обладает организаторскими способностями и, что особенно важно, свободен от догматизма.
Киров слегка вздрогнул от неожиданности, но быстро взял себя в руки и кивнул:
— Если партия сочтет возможным, готов возглавить эту работу.
Сталин задумчиво потер усы:
