— Товарищ Сталин, — медленно произнес Каганович, — принимает решения на основе доступной информации. Наша задача предоставить ему полную картину, включая скрытые идеологические опасности эксперимента. Уверен, правильно проинформированный товарищ Сталин примет единственно верное решение.
Когда встреча подходила к концу, Каганович встал из-за стола, обвел взглядом присутствующих и произнес с нажимом:
— Товарищи, этот эксперимент подрывает основы нашей экономической системы. Мы должны его остановить любой ценой. Действуем решительно и согласованно. Никаких протоколов этого совещания не ведем.
Шкуратов, последним покидая кабинет, задержался у двери:
— Лазарь Моисеевич, а как быть с Орджоникидзе? Он ведь поддерживает Краснова.
Каганович усмехнулся:
— У товарища Серго много забот в наркомате. Сосредоточим свои усилия на Краснове и его непосредственном окружении. Без теоретической базы и идеологической поддержки даже Орджоникидзе не сможет защитить эксперимент.
Когда за Шкуратовым закрылась дверь, Каганович некоторое время стоял неподвижно, глядя на портрет Сталина. Затем решительно вернулся к столу и потянулся к телефону.
Дом политпросвещения на Маховой улице гудел как растревоженный улей. По мраморным ступеням парадной лестницы поднимались делегаты идеологического актива. Партийные работники, руководители агитпропа, профессора общественных наук, редакторы газет.
Гардероб переполнен тяжелыми зимними пальто и потертыми кожанками. Повсюду слышались обрывки разговоров, упоминания «хозрасчетного эксперимента», «ревизионистских тенденций», «правого уклона».
Огромный зал с колоннами, некогда принадлежавший Благородному собранию, заполнился до отказа. В первых рядах расположились секретари райкомов, представители ЦК, руководители крупных идеологических учреждений.
Дальше активисты помельче: лекторы, пропагандисты, преподаватели марксизма-ленинизма. На возвышении за длинным столом, покрытым красным сукном, сидел президиум, строгие мужчины в темных костюмах с партийными значками на лацканах.
В центре президиума восседал профессор Тверитинов, заведующий кафедрой политэкономии Института красной профессуры, худощавый мужчина с аскетичным лицом и проницательными глазами за стеклами пенсне. Его гладко зачесанные назад волосы с проседью и безукоризненный костюм создавали образ интеллигента новой формации, выходца из рабочих, получившего образование уже при Советской власти.
Когда председательствующий предоставил ему слово, Тверитинов поднялся, поправил пенсне и окинул взглядом притихший зал.
— Товарищи! — Голос его звучал неожиданно звонко для такого худого человека. — Сегодня мы собрались, чтобы обсудить чрезвычайно тревожное явление в нашей экономической политике, так называемый «промышленный НЭП», активно внедряемый товарищем Красновым.
Тверитинов сделал паузу, отпил воды из стакана и продолжил с нарастающим пафосом:
— Что представляет собой этот эксперимент с идеологической точки зрения? Это не что иное, как попытка ревизии основополагающих принципов марксистско-ленинской экономической теории, подмена плановой социалистической экономики рыночной стихией, завуалированной наукообразными терминами!
По залу прокатился гул одобрения.
— Обратимся к классикам, — Тверитинов раскрыл лежавшую перед ним книгу. — Карл Маркс в «Капитале» писал: «Анархия общественного производства — вот что является смертным приговором буржуазному способу производства». А что предлагает товарищ Краснов? Внутреннюю конкуренцию между государственными предприятиями, хозрасчет, материальное стимулирование… Разве это не элементы той самой анархии производства, которую критиковал Маркс?
Тверитинов захлопнул книгу и повысил голос:
— В «Критике Готской программы» Маркс писал: «От каждого по способностям, каждому по труду». Но что означает этот принцип при социализме? Он означает распределение общественного продукта в интересах всего общества, а не стимулирование индивидуализма и стяжательства! А что делает система Краснова? Поощряет погоню за прибылью, возрождает буржуазное сознание, противопоставляет личный интерес общественному!
Зал взорвался аплодисментами. Тверитинов продолжал:
— Особую тревогу вызывает перенос этих капиталистических методов на сельское хозяйство. Мы только-только завершили коллективизацию, ликвидировали кулачество как класс, создали основы социалистического сельского хозяйства. И что теперь? Внедрение хозрасчета в колхозах, контрактная система вместо обязательных поставок, материальное стимулирование… Это прямой путь к возрождению кулачества в новой форме!
С задних рядов раздался выкрик:
— А как же экономические результаты? Производительность-то растет!
Тверитинов ухватился за реплику:
— Да, товарищи, временный рост производительности наблюдается. Но какой ценой? Ценой идеологических уступок, ценой возрождения мелкобуржуазной стихии, ценой подрыва социалистического сознания! Это классический пример правого уклона, когда временные экономические выгоды ставятся выше принципиальных идеологических позиций!
