На столе стояли пустые консервные банки с окурками. Последний привет от прежнего жильца. В углу валялась старая газета «Правда» с передовицей о победах первой пятилетки.
Я достал из чемодана белье, аккуратно развесил в шкафу два костюма. На дне лежала пачка документов. Все, что осталось от прежней жизни. И неожиданно рассмеялся.
Вспомнился роскошный особняк в Архангельском переулке, огромный кабинет с камином, секретарь, почтительно склоняющийся с папкой документов… Как все изменилось за один день.
За стеной загремели кастрюли. Соседи готовили ужин. Пахнуло жареной картошкой и щами.
— Эй, новенький! — в дверь просунулась лохматая голова мальчишки лет двенадцати. — Мамка велела спросить, может, поужинаете с нами? У нас сегодня пирог с капустой!
Я хотел отказаться, но вспомнил, что не ел с утра.
— Спасибо, — кивнул я. — Только дайте минутку переодеться.
Мальчишка исчез. А я вдруг понял, это тоже жизнь. Другая, непривычная, но настоящая. И может быть, именно здесь, в этой коммуналке с ее примусами и очередью в уборную, я лучше пойму тех, для кого работают мои заводы.
Достал из чемодана простую рубашку, критически осмотрел себя в треснувшем зеркале. Ничего, и не такое переживали.
Из кухни снова потянуло пирогами. Пора знакомиться с соседями. В конце концов, кто знает — может, это временное пристанище еще сыграет свою роль в моих планах.
Звонок будильника прозвучал особенно резко в тесной комнате коммуналки. Я с трудом разлепил глаза, ночью долго не мог уснуть из-за храпа соседа за стеной и скрипучей панцирной сетки.
Очередь в ванную уже выстроилась. Пришлось ждать сорок минут, слушая утренние пересуды соседок о ценах на морковь и затянувшемся ремонте на пятом этаже.
— Вам бы, товарищ, керосинку прикупить, — посоветовала Марья Тихоновна, когда я пробирался на кухню мимо развешанного белья. — А то на общей конфорке долго ждать придется.
Наскоро проглотив жидкий чай с черствым хлебом, я выскочил на улицу. Мартовский ветер пробирал до костей сквозь легкое пальто. Раньше в такую погоду Степан уже ждал бы с прогретым «Бьюиком».
На остановке толпился народ. Трамвай подошел переполненный, еле втиснулся на подножку. Вагоновожатый привычно крикнул:
— Продвигаемся вперед, граждане!
Рядом два рабочих в промасленных куртках обсуждали последние новости:
— Слыхал, директор-то наш теперь пешком ходит?
— Да уж, докатился… А ведь как раньше форсил на автомобиле!
Я сделал вид, что не слышу. Вагон дребезжал на стыках, в окнах мелькали знакомые улицы. У проходной небольшая толпа, тут проходила пересменка. Раньше для меня открывали отдельные ворота, теперь пришлось протискиваться в общем потоке.
— Доброе утро, Леонид Иванович, — вахтер Кузьмич прикоснулся к козырьку, но как-то иначе, чем раньше. Без прежнего подобострастия, просто по привычке.
По двору шел знакомой дорогой к заводоуправлению. Рабочие здоровались, но уже не так почтительно, как прежде. В глазах читалось плохо скрытое любопытство, как же так, вчера еще на автомобиле с шофером, а сегодня вот, пешкодралом, на своих двух, хе-хе.
В конторе непривычно пусто. Раньше в это время уже толпились посетители. Головачев за секретарским столом делал вид, что поглощен бумагами, но я заметил, как он украдкой разглядывает мой потертый костюм.
— Почта есть?
— Только счета и уведомления, — он протянул тощую пачку конвертов. — Да, и это… из жилотдела интересовались насчет вашей новой прописки.
Поднимаясь по лестнице в лабораторию, я ловил на себе взгляды сотрудников. Сочувственные, любопытные, злорадные — целая гамма эмоций. Еще бы, такое сокрушительное падение.
Мартовское солнце едва пробивалось сквозь пыльные окна заводской лаборатории. Длинные столы с приборами, массивные шкафы с реактивами, новейший спектрограф «Цейс» у дальней стены, все выглядело как обычно. Но в воздухе висело какое-то неуловимое напряжение.
Я смотрел на собравшихся сотрудников, отмечая знакомые лица. Вот Лебедев, начальник мартеновского цеха, нервно теребит окладистую бороду. Рядом Штром, поблескивая стеклами пенсне, что-то шепчет Соколову. Величковский у окна делает вид, что изучает какие-то графики.
— Итак, товарищи, — я намеренно использовал старомодное обращение, — вы хотели сделать заявление?
Лебедев откашлялся, расправил плечи:
— Да, Леонид Иванович. Мы… то есть я, Виктор Карлович и Петр Николаевич, — он кивнул на Штрома и Соколова, — подаем заявления об уходе.
В лаборатории повисла тишина. Только где-то в дальнем углу тихо гудела вытяжка.
— Вот как? — я изобразил удивление, хотя знал об этом еще вчера назад. — И куда же, если не секрет?
— В «Сталь-трест», — Штром произнес это почти вызывающе. — Нам сделали хорошее предложение. В конце концов, у них сейчас стабильность, военные заказы.
— А у нас? — я обвел взглядом лабораторию.
— А у нас тишь да гладь, простите, Леонид Иванович, — подал голос Соколов, — после истории с бракованной броней… сами понимаете.
Я молча смотрел на них. Двадцать лет Лебедев варил сталь на этом заводе. Штром пришел еще до революции. Соколов начинал здесь учеником механика.
