— И это не предел, — я подвел гостей к новому корпусу. — Здесь монтируется вторая линия. К осени выйдем на тысячу тонн.
После осмотра производства все вернулись во двор, где уже собрался праздничный митинг. Тысячи рабочих заполнили площадь перед трибуной.
Вот и сейчас, после пролета эскадрильи, Ворошилов поднял руку, призывая к тишине:
— Товарищи! Сегодня мы присутствуем при историческом событии. Ваш завод не просто выполнил, а превзошел все показатели первого года пятилетки! Это настоящая победа советской индустрии!
Площадь взорвалась аплодисментами. Оркестр грянул «Интернационал».
— От имени правительства, — продолжал нарком, — объявляю благодарность всему коллективу. А директору завода товарищу Краснову предлагаю срочно прибыть в Кремль. Товарищ Сталин желает лично поздравить передовиков производства.
Это триумф. Но где-то в глубине души я чувствовал тревогу. Слишком много внимания привлекли наши успехи. А это не всегда хорошо.
Вечер после торжественной приемки выдался тихим. В кабинете пахло свежезаваренным чаем и папиросным дымом. Я просматривал последние сводки, готовясь к завтрашней встрече в Кремле, когда в дверь постучал Головачев:
— Леонид Иванович, свежие газеты принес.
Стопка центральных изданий легла на стол. «Правда», «Известия», «Труд»… Я машинально развернул «Вечернюю Москву», пробегая глазами заголовки. И вдруг словно споткнулся о маленькую заметку в нижнем углу третьей полосы.
'Катастрофа во время испытательного полета.
Вчера на аэродроме Ля Бурже под Парижем во время испытаний нового скоростного самолета трагически погибла известная советская летчица-испытатель А. С. Волжанская…'
Строчки расплылись перед глазами. В висках застучало.
Анна. Гордая, неукротимая Анна, так и не простившая мне обмана. Улетевшая во Францию, чтобы начать новую жизнь. И теперь…
Я перечитал заметку снова. Сухие строки официального сообщения: «…во время выполнения фигуры высшего пилотажа… отказ системы управления… спасти машину не удалось…»
Получается, улетела себе на погибель. Из-за меня? Если бы я так не обошелся с ней, девушка осталась бы здесь, в Москве. Сейчас была бы жива.
— Леонид Иванович? — встревоженный голос Головачева донесся словно издалека. — Вам нехорошо?
— Нет-нет, все в порядке, — я с трудом взял себя в руки. — Просто… устал после приемки. Можете быть свободны.
Когда секретарь вышел, я достал из стола старую фотографию. Мне ее прислал знакомый из торгпредства. Анна у своего первого самолета — прямая спина, гордо поднятая голова, та особенная полуулыбка, которую я так любил…
«Ты использовал мои чувства», — вспомнились ее последние слова.
И вот теперь… Где-то там, в чужом небе…
За окном догорал летний день. В цехах гудели моторы, шла обычная вечерняя смена. Торжество успешной приемки казалось теперь таким далеким и ненужным.
Я аккуратно вырезал заметку и спрятал в бумажник. Скоро предстояла важная встреча в Кремле. Нужно собраться, взять себя в руки. Но где-то глубоко внутри поселилась тупая, ноющая боль.
Прости меня, Анна. За все прости…
Через три дня мы отправились в Кремль. Я уже был предупрежден об этом торжественном приеме. Так что заранее собрал всех участников. Нам прислали списки, кого надо позвать.
В приемной Кремля собралась необычная группа. Вперемешку парадные кители, инженерные тужурки, простые рабочие костюмы. Величковский нервно протирал пенсне, молодой Сорокин что-то быстро записывал в блокнот. Бонч-Бруевич, сухощавый и подтянутый, негромко обсуждал с Зотовым последние эксперименты по автоматизации производства.
Особняком держались рабочие. Сталевар Захар Петрович Колесов, коренастый, с обожженными руками и цепким взглядом; металлург Федор Никитич Прокопьев, из потомственных уральских мастеров; молодой инженер-электрик Андрей Лукич Светлов, чьи новаторские схемы автоматизации произвели революцию в управлении печами.
Среди них выделялся высокий широкоплечий человек, забойщик Прокоп Доброгост. Несмотря на парадный костюм, в нем угадывалась природная шахтерская стать. Он держался спокойно и уверенно, хотя другие заметно волновались.
— Нервничаете, Захар Петрович? — я присел рядом с Колесовым.
— Есть маленько, — он одернул новый пиджак. — Первый раз в таком месте.
— Товарищи, прошу, — секретарь распахнул тяжелые двери.
Кабинет Сталина поразил простотой. Никакой показной роскоши, только строгая функциональность. Массивный стол, карты на стенах, знаменитая трубка в пепельнице. За столом — сам хозяин в простом военном кителе. Рядом — Орджоникидзе и Куйбышев.
— Здравствуйте, товарищи, — Сталин говорил негромко, с заметным акцентом. — Присаживайтесь. Расскажите, как вам удалось достичь таких результатов?
Я начал было доклад, но Сталин остановил:
— Нет-нет, пусть рабочие расскажут. Вот вы, товарищ… — он заглянул в бумаги, — Колесов. Как добились рекордной плавки?
Захар Петрович встал, слегка покраснев:
